Господа Головлевы - Племяннушка
– То-то "кажется"! Нам всегда "кажется", а посмотришь да поглядишь – и тут кривенько, и там гниленько... Вот так-то мы и об чужих состояниях понятие себе составляем: "кажется"! все "кажется"! А впрочем, хорошенькая у вас усадьбица; преудобно вас покойница маменька устроила, немало даже из собственных средств на усадьбу употребила... Ну, да ведь сиротам не грех и помочь!
Слушая эти похвалы, Аннинька не выдержала, чтоб не подразнить сердобольного дяденьку.
– А вы зачем, дядя, из Погорелки двух коров увели? – спросила она.
– Коров? каких это коров? Это Чернавку да Приведенку, что ли? Так ведь они, мой друг, маменькины были!
– А вы – ее законный наследник? Ну что ж! и владейте! Хотите, я вам еще теленочка велю прислать?
– Вот-вот-вот! ты уж и раскипятилась! А ты дело говори. Как, по-твоему, чьи коровы были?
– А я почем знаю! в Погорелке стояли!
– А я знаю, у меня доказательства есть, что коровы маменькины. Собственный ее руки я реестр отыскал, там именно сказано: "мои".
– Ну, оставим. Не стоит об этом говорить.
– Вот лошадь в Погорелке есть, лысенькая такая – ну, об этой верного сказать не могу. Кажется, будто бы маменькина лошадь, а впрочем – не знаю! А чего не знаю, об том и говорить не могу!
– Оставим это, дядя.
– Нет, зачем оставлять! Я, брат – прямик, я всякое дело начистоту вести люблю! Да отчего и не поговорить! Своего всякому жалко: и мне жалко, и тебе жалко – ну и поговорим! А коли говорить будем, так скажу тебе прямо: мне чужого не надобно, но и своего я не отдам. Потому что хоть вы мне и не чужие, а все-таки.
– И образа даже взяли! – опять не воздержалась Аннинька.
– И образа взял, и все взял, что мне, как законному наследнику, принадлежит.
– Теперь киот-то весь словно в дырах...
– Что ж делать! И перед таким помолись! Богу ведь не киот, а молитва твоя нужна! Коли ты искренно приступаешь, так и перед плохенькими образами молитва твоя дойдет! А коли ты только так: болты-болты! да по сторонам поглядеть, да книксен сделать – так и хорошие образа тебя не спасут!
Тем не менее Иудушка встал и возблагодарил бога за то, что у него "хорошие" образа.
– А ежели не нравится старый киот – новый вели сделать. Или другие образа на место вынутых поставь. Прежние – маменька-покойница наживала да устроивала, а новые – ты уж сама наживи!
Порфирий Владимирыч даже хихикнул: так это рассуждение казалось ему резонно и просто.
– Скажите, пожалуйста, что же мне теперь делать предстоит? – спросила Аннинька.
– А вот, погоди. Сначала отдохни, да понежься, да поспи. Побеседуем да посудим, и так посмотрим, и этак прикинем – может быть, вдвоем что-нибудь и выдумаем!
– Мы совершеннолетние, кажется?
– Да-с, совершеннолетние-с. Можете сами и действиями своими, и имением управлять!
– Слава богу, хоть это!
– Честь имеем поздравить-с!
Порфирий Владимирыч встал и полез целоваться.
– Ах, дядя, какой вы странный! все целуетесь!
– Отчего же и не поцеловаться! Не чужая ты мне – племяннушка! Я, мой друг, по-родственному! Я для родных всегда готов! Будь хоть троюродный, хоть четвероюродный, – я всегда...
– Вы лучше скажите, что мне делать? в город, что ли, надобно ехать? хлопотать?