Господа Головлевы - Выморочный
На третий день, утром, Евпраксеюшка хотя и явилась к чаю, но заговорила еще грознее и шибче.
– Где-то Володюшка мой теперь? – начала она, притворно давая своему голосу слезливый тон.
Порфирий Владимирыч совсем помертвел при этом вопросе.
– Хоть бы глазком на него взглянула, как он, родимый, там мается! А то, пожалуй, и помер уж... право!
Иудушка трепетно шевелил губами, шепча молитву.
– У нас все не как у людей! Вот у мазулинского господина Палагеюшка дочку родила – сейчас ее в батист-дикос нарядили, постельку розовенькую для ей устроили... Одной мамке сколько сарафанов да кокошников надарили! А у нас... э-эх... вы!
Евпраксеюшка круто повернула голову к окну и шумно вздохнула.
– Правду говорят, что все господа проклятые! Народят детей – и забросят в болото, словно щенят! И горюшка им мало! И ответа ни перед кем не дадут, словно и бога на них нет! Волк – и тот этого не сделает!
У Порфирия Владимирыча так и вертело все нутро. Он долго перемогал себя, но наконец не выдержал и процедил сквозь зубы:
– Однако... новые моды у тебя завелись! уж третий день сряду я твои разговоры слушаю!
– Что ж, и моды! Моды – так моды! не все вам одним говорить – можно, чай, и другим слово вымолвить! Право-ну! Ребенка прижили – и что с ним сделали! В деревне, чай, у бабы в избе сгноили! ни призору за ним, ни пищи, ни одежи... лежит, поди, в грязи да соску прокислую сосет!
Она прослезилась и концом шейного платка утерла глаза.
– Вот уж правду погорелковская барышня сказала, что страшно с вами. Страшно и есть. Ни удовольствия, ни радости, одни только каверзы... В тюрьме арестанты лучше живут. По крайности, если б у меня теперича ребенок был – все бы я забаву какую ни на есть видела. А то на-тко! был ребенок – и того отняли!
Порфирий Владимирыч сидел на месте и как-то мучительно мотал головой, точно его и в самом деле к стене прижали. По временам из груди его даже вырывались стоны.
– Ах, тяжело! – наконец произнес он.
– Нѐчего "тяжело"! сама себя раба бьет, коли плохо жнет! Право, съезжу я в Москву, хоть глазком на Володьку взгляну! Володька! Володенька! ми-и-илый! Барин! съезжу-ка, что ли, я в Москву?
– Незачем! – глухо отозвался Порфирий Владимирыч.
– Ан съезжу! и не спрошусь ни у кого, и никто запретить мне не может! Потому, я – мать!
– Какая ты мать! Ты девка гулящая – вот ты кто! – разразился наконец Порфирий Владимирыч, – сказывай, что тебе от меня надобно?
К этому вопросу Евпраксеюшка, по-видимому, не приготовилась. Она уставилась в Иудушку глазами и молчала, словно размышляя, чего ей, в самом деле, надобно?
– Вот как! уж девкой гулящей звать стали! – вскрикнула она, заливаясь слезами.
– Да! девка гулящая! девка, девка! тьфу! тьфу! тьфу!
Порфирий Владимирыч окончательно вышел из себя, вскочил с места и почти бегом выбежал из столовой.