Господа Головлевы - Расчет
Аннинька оторопела. Прежде всего ее поразило, что и воплинский батюшка, и Любинька в одинаковом смысле употребляют слово "сокровище". Только батюшка видит в сокровище "основу", а Любинька смотрит на него, как на пустое дело, от которого, впрочем, "подлецы-мужчины" способны доходить до одурения.
Затем она невольно спросила себя: что такое, в самом деле, это сокровище? действительно ли оно сокровище и стоит ли беречь его? – и увы! не нашла на этот вопрос удовлетворительного ответа. С одной стороны, как будто совестно остаться без сокровища, а с другой... ах, черт побери! да неужели же весь смысл, вся заслуга жизни в том только и должны выразиться, чтобы каждую минуту вести борьбу за сокровище?
– Я в полгода успела тридцать выигрышных билетов скопить, – продолжала между тем Любинька, – да вещей сколько... Посмотри, какое на мне платье!
Любинька повернулась кругом, обдернулась сперва спереди, потом сзади и дала себя осмотреть со всех сторон. Платье было действительно и дорогое, и изумительно сшитое: прямо от Минангуа̀ из Москвы.
– Кукишев – добрый, – опять начала Любинька, – он тебя, как куколку, вырядит, да и денег даст. Театр-то можно будет и побоку... достаточно!
– Никогда! – горячо вскрикнула Аннинька, которая еще не забыла слов: святое искусство!
– Можно и остаться, если хочешь. Старший оклад опять получишь, впереди Налимовой пойдешь.
Аннинька молчала.
– Ну, прощай. Меня внизу ждут наши. И Кукишев там. Едем?
Но Аннинька продолжала молчать.
– Ну, подумай, коли есть над чем думать... А когда надумаешь – приходи! Прощай!
17-го сентября, в лень Любинькиных именин, афиша самоварновского театра возвещала экстраординарное представление. Аннинька явилась вновь в роли "Прекрасной Елены", и в тот же вечер, "на сей только раз", роль Ореста выполнила девица Погорельская 2-я, то есть Любинька. К довершению торжества и тоже "на сей только раз", девицу Налимову одели в трико и коротенькую визитку, слегка тронули лицо сажен, вооружили железным листом и выпустили на сцену в роли кузнеца Клеона. Ввиду всего этого, и публика была как-то восторженно настроена. Едва показалась из-за кулис Аннинька, как ее встретил такой гвалт, что она, совсем уже отвыкшая от оваций, почувствовала, что к ее горлу подступают рыдания. А когда в третьем акте, в сцене ночного пробуждения, она встала с кушетки почти обнаженная, то в зале поднялся в полном смысле слова стон. Так что один чересчур наэлектризованный зритель крикнул появившемуся в дверях Менелаю: "Да уйди ты, постылый человек, вон!" Аннинька поняла, что публика простила ее. С своей стороны, Кукишев, во фраке, в белом галстуке и белых перчатках, с достоинством заявлял о своем торжестве и в антрактах поил в буфете шампанским знакомых и незнакомых. Наконец, и антрепренер театра, преисполненный ликования, явился в уборную Анниньки и, встав на колени, сказал:
– Ну вот, барышня, теперь – вы паинька! И потому с нынешнего же вечера, по-прежнему, переводитесь на высший оклад с соответствующим числом бенефисов-с!
Одним словом, все ее хвалили, все поздравляли и заявляли о сочувствии, так что она и сама, сначала робевшая и как бы не находившая места от гнетущей тоски, совершенно неожиданно прониклась убеждением, что она... выполнила свою миссию!