Господа Головлевы - По-родственному
Случай выходил отличный: сам Павел Владимирыч заговаривал. Арина Петровна не преминула воспользоваться этим.
– Надо бы подумать об этом, мой друг! – сказала она словно мимоходом, не глядя на сына и рассматривая на свет руки, точно они составляли в эту минуту главный предмет ее внимания.
– Об чем, "об этом"?
– А вот хоть бы насчет того, если ты не желаешь, чтоб брату именье твое осталось...
Больной молчал. Только глаза его неестественно расширились, и лицо все больше и больше рдело.
– Можно бы, друг мой, и то в соображение взять, что у тебя племянницы-сироты есть – какой у них капитал? Ну и мать тоже... – продолжала Арина Петровна.
– Все Иудушке спустить успели?
– Как бы то ни было... знаю, что сама виновата... Да ведь и не бог знает, какой грех... Думала тоже, что сын... Да и тебе бы можно не попомнить этого матери.
Молчание.
– Что же! скажи хоть что-нибудь!
– А вы как скоро сбираетесь меня хоронить?
– Не хоронить, а все-таки... И прочие христиане... Не все сейчас умирают, а вообще...
– То-то "вообще"! Вы всегда "вообще"! Думаете, что я и не вижу!
– Что же ты видишь, мой друг?
– А то и вижу, что вы меня за дурака считаете! Ну, и положим, что я дурак, и пусть буду дурак! зачем же приходите к дураку? и не приходите! и не беспокойтесь!
– Я и не беспокоюсь; я только вообще... что всякому человеку предел жизни положен...
– Ну, и ждите!
Арина Петровна понурила голову и раздумывала. Она очень хорошо видела, что дело ее стоит плохо, но безнадежность будущего до того терзала ее, что даже очевидность не могла убедить в бесплодности дальнейших попыток.
– Не знаю, за что ты меня ненавидишь! – произнесла она наконец.
– Нисколько... я вас... нисколько! Я даже очень... Помилуйте! вы нас так вели... всех ровно...
Он говорил это порывисто, захлебываясь; в звуках голоса слышался какой-то надорванный и в то же время торжествующий хохот; в глазах показались искры; плечи и ноги беспокойно вздрагивали.
– Может, я и в самом деле чем-нибудь провинилась, так уж прости, Христа ради!
Арина Петровна встала и поклонилась, коснувшись рукой до земли. Павел Владимирыч закрыл глаза и не отвечал.
– Положим, что насчет недвижимости... Это точно, что в теперешнем твоем положении нечего и думать, чтобы распоряжения делать... Порфирий – законный наследник, ну пускай ему недвижимость и достается... А движимость, а капитал как? – решилась прямо объясниться Арина Петровна.
Павел Владимирыч вздрогнул, но молчал. Очень возможно, что при слове "капитал" он совсем не об инсинуациях Арины Петровны помышлял, а просто ему подумалось: вот и сентябрь на дворе, проценты получать надобно... шестьдесят семь тысяч шестьсот на пять помножить да на два потом разделить – сколько это будет?
– Ты, может быть, думаешь, что я смерти твоей желаю, так разуверься, мой друг! Ты только живи, а мне, старухе, и горюшка мало! Что мне! мне и тепленько, и сытенько у тебя, и даже ежели из сладенького чего-нибудь захочется – все у меня есть! Я только насчет того говорю, что у христиан обычаи такой есть, чтобы в ожидании предбудущей жизни...
Арина Петровна остановилась, словно искала подходящего слова.
– Присных своих обеспечивать, – докончила она, смотря в окно.
Павел Владимирыч лежал неподвижно и потихоньку откашливался, ни одним движением не выказывая, слушает он или нет. По-видимому, причитания матери надоели ему.