Господа Головлевы - По-родственному
– Ах да... Елена... это Парис? "Будучи прекрасен и молод, он разжег сердца богинь"... Знаем! знаем! – обрадовалась Любинька.
– Это, это самое и есть. А как она: cas-ca-ader, ca-as-ca-der выделывает... прелесть!
– У нас давеча доктор все "кувырком" пел.
– "Кувырком" – это покойная Лядова... вот, кузина, прелесть-то была! Когда умерла, так тысячи две человек за гробом шли... думали, что революция будет!
– Да ты об театрах, что ли, болтаешь? – вмешивается Арина Петровна, – так им, мой друг, не по театрам ездить, а в монастырь...
– Вы, бабушка, все нас в монастыре похоронить хотите! – жалуется Аннинька.
– А вы, кузина, вместо монастыря-то, в Петербург укатите! Мы вам там все покажем!
– У них, мой друг, не удовольствия на уме должны быть, а божественное, – продолжает наставительно Арина Петровна.
– Мы их, бабушка, в Сергиеву пустынь на лихаче прокатим, – вот и божественное будет!
У сироток даже глазки разгорелись и кончики носиков покраснели при этих словах.
– А как, говорят, поют у Сергия! – восклицает Аннинька.
– Сем уж, кузина, возьмите. Трисвятую песнь припевающе – даже отец так не споет. А потом мы бы вас по всем трем Подьяческим покатали.
– Мы бы вас, кузина, всему-всему научили! В Петербурге ведь таких, как вы, барышень очень много: ходят да каблучками постукивают.
– Разве что этому научите! – вступается Арина Петровна, – уж оставьте вы их, Христа ради... учители! Тоже учить собрались... наукам, должно быть! Вот я с ними, как Павел умрет, в Хотьков уеду... и так-то мы там заживем!
– А вы все сквернословите! – вдруг раздалось в дверях.
Посреди разговора, никто и не слыхал, как подкрался Иудушка, яко тать в нощи. Он весь в слезах, голова поникла, лицо бледно, руки сложены на груди, губы шепчут. Некоторое время он ищет глазами образа, наконец находит и с минуту возносит свой дух.
– Плох! ах, как плох! – наконец восклицает он, обнимая милого друга маменьку.
– Неужто уж так?
– Очень-очень дурен, голубушка... а помните, каким он прежде молодцом был!
– Ну, когда же молодцом... что-то я этого не помню!
– Ах нет, маменька, не говорите! Всегда он... я как сейчас помню, как он из корпуса вышел: стройный такой, широкоплечий, кровь с молоком... Да, да! Так-то, мой друг маменька! Все мы под богом ходим! сегодня и здоровы, и сильны, и пожить бы, и пожуировать бы, и сладенького скушать, а завтра...
Он махнул рукой и умилился.
– Поговорил ли он, по крайней мере?
– Мало, голубушка; только и молвил: прощай, брат! А ведь он, маменька, чувствует! чувствует, что ему плохо приходится!
– Будешь, батюшка, чувствовать, как грудь-то ходуном ходит!
– Нет, маменька, я не об том. Я об прозорливости; прозорливость, говорят, человеку дана; который человек умирает – всегда тот зараньше чувствует. Вот грешникам – тем в этом утешенье отказано.
– Ну-ну! об "распоряжении" не говорил ли чего?
– Нет, маменька. Хотел он что-то сказать, да я остановил. Нет, говорю, нечего об распоряжениях разговаривать! Что ты мне, брат, по милости своей, оставишь, я всем буду доволен, а ежели и ничего не оставишь – и даром за упокой помяну! А как ему, маменька, пожить-то хочется! так хочется! так хочется!
– И всякому пожить хочется!
– Нет, маменька, вот я об себе скажу. Ежели господу богу угодно призвать меня к себе – хоть сейчас готов!
– Хорошо, как к богу, а ежели к сатане угодишь?