Господа Головлевы - Семейные итоги
– Это что и говорить! велика для нас милость божия!
– А я что же говорю? Бог, маменька, – все. Он нам и дровец для тепла, и провизийцы для пропитания – все он. Мы-то думаем, что все сами, на свои деньги приобретаем, а как посмотрим, да поглядим, да сообразим – ан все бог. И коли он не захочет, ничего у нас не будет. Я вот теперь хотел бы апельсинчиков, и сам бы поел, и милого дружка маменьку угостил бы, и всем бы по апельсинчику дал, и деньги у меня есть, чтоб апельсинчиков купить, взял бы вынул – давай! Ан бог говорит: тпру! вот я и сижу: филозов без огурцов.
Все смеются.
– Рассказывайте! – отзывается Евпраксеюшка, – вот у меня дяденька пономарем у Успенья в Песочном был; уж как, кажется, был к богу усерден – мог бы бог что-нибудь для него сделать! – а как застигла его в поле метелица – все равно замерз.
– И я про то же говорю. Коли захочет бог – замерзнет человек, не захочет – жив останется. Опять и про молитву надо сказать: есть молитва угодная и есть молитва неугодная. Угодная достигает, а неугодная – все равно, что она есть, что ее нет. Может, дяденькина-то молитва неугодная была – вот она и не достигла.
– Помнится, я в двадцать четвертом году в Москву ездила – еще в ту пору я Павлом была тяжела, – так ехала я в декабре месяце в Москву...
– Позвольте, маменька. Вот я об молитве кончу. Человек обо всем молится, потому что ему всего нужно. И маслица нужно, и капустки нужно, и огурчиков – ну, словом, всего. Иногда даже чего и не нужно, а он все, по слабости человеческой, просит. Ан богу-то сверху виднее. Ты у него маслица просишь, а он тебе капустки либо лучку даст; ты об ведрышке да об тепленькой погодке хлопочешь, а он тебе дождичка да с градцем пошлет. И должен ты это понимать и не роптать. Вот мы в прошлом сентябре все морозцев у бога просили, чтоб озими у нас не подопрели, ан бог морозцу не дал – ну, и сопрели наши озими.
– Еще как сопрели-то! – соболезнует Арина Петровна, – в Новинках у мужичков все озимое поле хоть брось. Придется весной перепахивать да яровым засевать.
– То-то вот и есть. Мы здесь мудрствуем да лукавим, и так прикинем, и этак примерим, а бог разом, в один момент, все наши планы-соображения в прах обратит. Вы, маменька, что-то хотели рассказать, что с вами в двадцать четвертом году было?
– Что такое! ништо уж я позабыла! Должно быть, все об ней же, об милости божьей. Не помню, мой друг, не помню.
– Ну, бог даст, в другое время вспомните. А покуда там на дворе кутит да мутит, вы бы, милый друг, вареньица покушали. Это вишенки, головлевские! Евпраксеюшка сама варила.
– И то ем. Вишенки-то мне, признаться, теперь в редкость. Прежде, бывало, частенько-таки лакомливалась ими, ну, а теперь... Хороши у тебя в Головлеве вишни, сочные, крупные; вот в Дубровине как ни старались разводить – все несладки выходят. Да ты, Евпраксеюшка, французской-то водки клала в варенье?
– Как не класть! как вы учили, так и делала. Да вот я об чем хотела спросить: вы, как огурцы солите, кладете кардамону?
Арина Петровна на некоторое время задумывается и даже руками разводит.