Несколько минут прошло в молчании.
Девочка перестала плакать и только по временам еще всхлипывала, перемогаясь. Полными слез глазами она смотрела, как солнце, будто вращаясь в раскаленной атмосфере заката, погружалось за темную черту горизонта. Мелькнул еще раз золотой обрез огненного шара, потом брызнули две-три горячие искры, и темные очертания дальнего леса всплыли вдруг непрерывной синеватою чертой.
С реки потянуло прохладой, и тихий мир наступающего вечера отразился на лице слепого; он сидел с опущенною головой, видимо удивленный этим выражением горячего сочувствия.
– Мне жалко... – все еще всхлипывая, вымолвила, наконец, девочка в объяснение своей слабости.
Потом, несколько овладев собой, она сделала попытку перевести разговор на посторонний предмет, к которому они оба могли отнестись равнодушно.
– Солнышко село, – произнесла она задумчиво.
– Я не знаю, какое оно, – был печальный ответ. – Я его только... чувствую...
– Не знаешь солнышка?
– Да.
– А... а свою маму... тоже не знаешь?
– Мать знаю. Я всегда издалека узнаю ее походку.
– Да, да, это правда. И я с закрытыми глазами узнаю свою мать.
Разговор принял более спокойный характер.
– Знаешь, – заговорил слепой с некоторым оживлением, – я ведь чувствую солнце и знаю, когда оно закатилось.
– Почему ты знаешь?
– Потому что... видишь ли... Я сам не знаю почему...
– А-а! – протянула девочка, повидимому совершенно удовлетворенная этим ответом, и они оба помолчали.
– Я могу читать, – первый заговорил опять Петрусь, – и скоро выучусь писать пером.
– А как же ты?.. – начала было она и вдруг застенчиво смолкла, не желая продолжать щекотливого допроса. Но он ее понял.
– Я читаю в своей книжке, – пояснил он, – пальцами.
– Пальцами? Я бы никогда не выучилась читать пальцами... Я и глазами плохо читаю. Отец говорит, что женщины плохо понимают науку.
– А я могу читать даже по-французски.
– По-французски!.. И пальцами... какой ты умный! – искренно восхитилась она. – Однако я боюсь, как бы ты не простудился. Вон над рекой какой туман.
– А ты сама?
– Я не боюсь; что мне сделается.
– Ну, и я не боюсь. Разве может быть, чтобы мужчина простудился скорее женщины? Дядя Максим говорит, что мужчина не должен ничего бояться: ни холода, ни голода, ни грома, ни тучи.
– Максим?.. Это который на костылях?.. Я его видела. Он страшный!
– Нет, он нисколько не страшный. Он добрый.
– Нет, страшный! – убежденно повторила она. – Ты не знаешь, потому что не видал его.
– Как же я его не знаю, когда он меня всему учит.
– Бьет?
– Никогда не бьет и не кричит на меня... Никогда...
– Это хорошо. Разве можно бить слепого мальчика? Это было бы грешно.
– Да ведь он и никого не бьет, – сказал Петрусь несколько рассеянно, так как его чуткое ухо заслышало шаги Иохима.
Действительно, рослая фигура хохла зарисовалась через минуту на холмистом гребне, отделявшем усадьбу от берега, и его голос далеко раскатился в тишине вечера:
– Па-ны-чу-у-у!
– Тебя зовут, – сказала девочка, поднимаясь.
– Да. Но мне не хотелось бы идти.
– Иди, иди! Я к тебе завтра приду. Теперь тебя ждут и меня тоже.