Было ли это следствием простуды, или разрешением долгого душевного кризиса, или, наконец, то и другое соединилось вместе, но только на другой день Петр лежал в своей комнате в нервной горячке. Он метался в постели с искаженным лицом, по временам к чему-то прислушиваясь, и куда-то порывался бежать. Старый доктор из местечка щупал пульс и говорил о холодном весеннем ветре; Максим хмурил брови и не глядел на сестру.
Болезнь была упорна. Когда наступил кризис, больной лежал несколько дней почти без движения. Наконец молодой организм победил.
Раз, светлым весенним утром, яркий луч прорвался в окно и упал к изголовью больного. Заметив это, Анна Михайловна обратилась к Эвелине:
– Задерни занавеску... Я так боюсь этого света...
Девушка поднялась, чтобы исполнить приказание, но неожиданно раздавшийся, в первый раз, голос больного остановил ее:
– Нет, ничего. Пожалуйста... оставьте так...
Обе женщины радостно склонились над ним.
– Ты слышишь?.. Я здесь!.. – сказала мать.
– Да! – ответил он и потом смолк, будто стараясь что-то припомнить. – Ах, да!.. – заговорил он тихо и вдруг попытался подняться. – Тот... Федор приходил уже? – спросил он.
Эвелина переглянулась с Анной Михайловной, и та закрыла ему рот рукой.
– Тише, тише! Не говори; тебе вредно.
Он прижал руку матери к губам и покрыл ее поцелуями. На его глазах стояли слезы. Он долго плакал, и это его облегчило.
Несколько дней он был как-то кротко задумчив, и на лице его появлялось выражение тревоги всякий раз, когда мимо комнаты проходил Максим. Женщины заметили это и просили Максима держаться подальше. Но однажды Петр сам попросил позвать его и оставить их вдвоем.
Войдя в комнату, Максим взял его за руку и ласково погладил ее.
– Ну-ну, мой мальчик, – сказал он. – Я, кажется, должен просить у тебя прощения...
– Я понимаю, – тихо сказал Петр, отвечая на пожатие. – Ты дал мне урок, и я тебе за него благодарен.
– К чорту уроки! – ответил Максим с гримасой нетерпения. – Слишком долго оставаться педагогом – это ужасно оглупляет. Нет, этот раз я не думал ни о каких уроках, а просто очень рассердился на тебя и на себя...
– Значит, ты, действительно, хотел, чтобы?..
– Хотел, хотел!.. Кто знает, чего хочет человек, когда взбесится... Я хотел, чтобы ты почувствовал чужое горе и перестал так носиться со своим...
Оба замолчали...
– Эта песня, – через минуту сказал Петр, – я помнил ее даже во время бреда... А кто этот Федор, которого ты звал?
– Федор Кандыба, мой старый знакомый.
– Он тоже... родился слепым?
– Хуже: ему выжгло глаза на войне.
– И он ходит по свету и поет эту песню?
– Да, и кормит ею целый выводок сирот племянников. И еще находит для каждого веселое слово и шутку...
– Да? – задумчиво переспросил Петр. – Как хочешь, в этом есть какая-то тайна. И я хотел бы...
– Что ты хотел бы, мой мальчик?..
Через несколько минут послышались шаги, и Анна Михайловна вошла в комнату, тревожно вглядываясь в их лица, видимо, взволнованные разговором, который оборвался с ее приходом.
Молодой организм, раз победив болезнь, быстро справлялся с ее остатками. Недели через две Петр был уже на ногах.
Он сильно изменился, изменились даже черты лица, – в них не было заметно прежних припадков острого внутреннего страдания. Резкое нравственное потрясение перешло теперь в тихую задумчивость и спокойную грусть.