Мы - Запись 39-ая

Захлопнулась дверь. Помню: внизу под дверью прицепилась какая-то бумажка и заскребла на полу, когда дверь закрывалась, а потом, как колпаком, накрыло какой-то особенной, безвоздушной тишиной. Если бы он сказал хоть одно слово – все равно какое – самое пустяковое слово, я бы все сдвинул сразу. Но он молчал.

И весь напрягшись до того, что загудело в ушах, – я сказал (не глядя):

– Мне кажется – я всегда ее ненавидел, с самого начала. Я боролся... А впрочем – нет, нет, не верьте мне: я мог и не хотел спастись, я хотел погибнуть, это было мне дороже всего... то есть не погибнуть, а чтобы она... И даже сейчас – даже сейчас, когда я уже все знаю... Вы знаете, вы знаете, что меня вызывал Благодетель?

– Да, знаю.

– Но то, что Он сказал мне... Поймите же – это вот все равно, как если сейчас выдернуть из-под вас пол – и вы со всем, что вот тут на столе – с бумагой, чернилами... чернила выплеснутся и все в кляксу...

– Дальше, дальше! И торопитесь. Там ждут другие.

И тогда я – захлебываясь, путаясь – все, что было, все, что записано здесь. О себе настоящем и о себе лохматом, и то, что она сказала тогда о моих руках, – да, именно с этого все и началось – и как я тогда не хотел исполнить свой долг, и как обманывал себя, и как она достала подложное удостоверение, и как я ржавел день ото дня, и коридоры внизу, и как там – за Стеною...

Все это – несуразными комьями, клочьями – я захлебывался, слов не хватало. Кривые двояко-изогнутые губы с усмешкой пододвигали ко мне нужные слова – я благодарно кивал: да, да... И вот (что же это?) – вот уже говорит за меня он, а я только слушаю... "Да, а потом... Так именно и было, да, да!"

Я чувствую: как от эфира – начинает холодеть вот тут, вокруг ворота, и с трудом спрашиваю:

– Но как же – но этого вы ниоткуда не могли...

У него усмешка – молча – все кривее... и затем:

– А вы знаете – вы хотели кое-что от меня утаить, вот вы перечислили всех, кого заметили за Стеной, но одного забыли. Вы говорите – нет? А не помните ли вы, что там мельком, на секунду – вы видели там... меня? Да, да: меня.

Пауза.

И вдруг – мне молнийно, до головы, бесстыдно ясно: он – тоже их... И весь я, все мои муки, все то, что я, изнемогая, из последних сил, принес сюда, как подвиг, – все это только смешно, как древний анекдот об Аврааме и Исааке. Авраам – весь в холодном поту – уж замахнулся ножом над своим сыном – над собою – вдруг сверху голос: "Не стоит! Я пошутил..."

Не отрывая глаз от кривеющей все больше усмешки, я уперся руками о край стола, медленно, медленно вместе с креслом отъехал, потом сразу – себя всего – схватил в охапку – и мимо криков, ступеней, ртов – опрометью.

Не помню, как я очутился внизу, в одной из общественных уборных при станции подземной дороги. Там, наверху, все гибло, рушилась величайшая и разумнейшая во всей истории цивилизация, а здесь – по чьей-то иронии – все оставалось прежним, прекрасным. И подумать: все это – осуждено, все это зарастет травой, обо всем этом – будут только "мифы"...

Я громко застонал. И в тот же момент чувствую – кто-то ласково поглаживает меня по плечу.

Это был мой сосед, занимавший сидение слева. Лоб – огромная лысая парабола, на лбу желтые, неразборчивые строки морщин. И эти строки обо мне.