Конспект:
"МОЙ". НЕЛЬЗЯ. ХОЛОДНЫЙ ПОЛ.
Все еще о вчерашнем. Личный час перед сном у меня был занят, и я не мог записать вчера. Но во мне все это – как вырезано, и потому-то особенно – должно быть, навсегда – этот нестерпимо-холодный пол...
Вечером должна была ко мне прийти О – это был ее день. Я спустился к дежурному взять право на шторы.
– Что с вами, – спросил дежурный. – Вы какой-то сегодня...
– Я... я болен.
В сущности, это была правда: я, конечно, болен. Все это болезнь. И тотчас же вспомнилось: да, ведь удостоверение... Пощупал в кармане: вот – шуршит. Значит – все было, все было действительно.
Я протянул бумажку дежурному. Чувствовал, как загорелись щеки; не глядя видел: дежурный удивленно смотрит на меня...
И вот – 21 ½. В комнате слева – спущены шторы. В комнате справа – я вижу соседа: над книгой – его шишковатая, вся в кочках лысина – и лоб – огромная, желтая парабола... Я мучительно – хожу, хожу: как мне – после всего – с нею, с О? И справа – ясно чувствую на себе глаза, отчетливо вижу морщины на лбу – ряд желтых, неразборчивых строк; и мне почему-то кажется – это строки обо мне.
Без четверти 22 в комнате у меня – радостный, розовый вихрь, крепкое кольцо розовых рук вокруг моей шеи. И вот чувствую: все слабее кольцо, все слабее – разомкнулось – руки опустились...
– Вы не тот, вы не прежний, вы не мой!
– Что за дикая терминология: "мой". Я никогда не был... – и запнулся: мне пришло в голову – раньше не был, верно, но теперь... Ведь я теперь живу не в нашем разумном мире, а в древнем, бредовом, в мире корней из минус-единицы.
Шторы падают. Там, за стеной направо, сосед роняет книгу со стола на пол, и в последнюю, мгновенную узкую щель между шторой и полом – я вижу: желтая рука схватила книгу, и во мне: изо всех сил ухватиться бы за эту руку...
– Я думала – я хотела встретить вас сегодня на прогулке. Мне о многом – мне надо вам так много...
Милая, бедная О! Розовый рот – розовый полумесяц рожками книзу. Но не могу же я рассказать ей все, что было, – хотя бы потому, что это сделает ее соучастницей моих преступлений: ведь я знаю, у ней не хватит сил пойти в Бюро Хранителей и, следовательно – –
О лежала. Я медленно целовал ее. Я целовал эту наивную пухлую складочку на запястье, синие глаза были закрыты, розовый полумесяц медленно расцветал, распускался – и я целовал ее всю.
Вдруг ясно чувствую: до чего все опустошено, отдано. Не могу, нельзя. Надо – и нельзя. Губы у меня сразу остыли...
Розовый полумесяц задрожал, померк, скорчился. О накинула на себя покрывало, закуталась – лицом в подушку...
Я сидел на полу возле кровати – какой отчаянно-холодный пол, – сидел молча. Мучительный холод снизу – все выше, все выше. Вероятно – такой же молчаливый холод там, в синих, немых междупланетных пространствах.
– Поймите же: я не хотел... – пробормотал я... – Я всеми силами...
Это правда: я, настоящий я – не хотел! И все же: какими словами сказать ей. Как объяснить ей, что железо не хотело, но закон – неизбежен, точен – –
О подняла лицо из подушек и, не открывая глаз, сказала:
– Уйдите, – но от слез вышло у нее "ундите" – и вот почему-то врезалась и эта нелепая мелочь.
Весь пронизанный холодом, цепенея, я вышел в коридор. Там за стеклом – легкий, чуть приметный дымок тумана. Но к ночи, должно быть, опять он спустится, налегнет вовсю. Что будет за ночь?
О молча скользнула мимо меня, к лифту – стукнула дверь.