Мы - Запись 25-ая
Первая мысль – кинуться туда и крикнуть ей: "Почему ты сегодня с ним? Почему не хотела, чтобы я?" Но невидимая, благодетельная паутина крепко спутала руки и ноги; стиснув зубы, я железно сидел, не спуская глаз. Как сейчас: это острая, физическая боль в сердце, я, помню, подумал: "Если от нефизических причин – может быть физическая боль, то ясно – что – – ".
Вывода я, к сожалению, не достроил: вспоминается только – мелькнуло что-то о "душе", пронеслась бессмысленная древняя поговорка – "душа в пятки". И я замер: гекзаметр смолк. Сейчас начинается... Что?
Установленный обычаем пятиминутный предвыборный перерыв. Установленное обычаем предвыборное молчание. Но сейчас оно не было тем, действительно молитвенным, благоговейным, как всегда: сейчас было, как у древних, когда еще не знали наших аккумуляторных башен, когда не прирученное небо еще бушевало время от времени "грозами". Сейчас было, как у древних перед грозой.
Воздух – из прозрачного чугуна. Хочется дышать широко разинувши рот. До боли напряженный слух записывает: где-то сзади – мышино-грызущий, тревожный шепот. Неподнятыми глазами вижу все время тех двух – I и R – рядом, плечом к плечу, и у меня на коленях дрожат чужие – ненавистные мне – лохматые руки...
В руках у всех – бляхи с часами. Одна. Две. Три... Пять минут... с эстрады – чугунный медленный голос:
– Кто "за" – прошу поднять руки.
Если бы я мог взглянуть ему в глаза, как раньше – прямо и преданно: "Вот я весь. Весь! Возьми меня!" Но теперь я не смел. Я с усилием – будто заржавели все суставы – поднял руку.
Шелест миллионов рук. Чей-то подавленный "Ах"! И я чувствую, что-то уже началось, стремглав падало, но я не понимал – что, и не было силы – я не смел посмотреть...
– Кто – "против"?
Это всегда был самый величественный момент праздника: все продолжают сидеть неподвижно, радостно склоняя главы благодетельному игу Нумера из Нумеров. Но тут я с ужасом снова услышал шелест: легчайший, как вздох – он был слышнее, чем раньше медные трубы гимна. Так последний раз в жизни вздохнет человек еле слышно – а кругом у всех бледнеют лица, у всех – холодные капли на лбу.
Я поднял глаза – и...
Это – сотая доля секунды, волосок. Я увидел: тысячи рук взмахнули вверх – "против" – упали. Я увидел бледное, перечеркнутое крестом лицо I, ее поднятую руку. В глазах потемнело.
Еще волосок; пауза; тихо; пульс. Затем – как по знаку какого-то сумасшедшего дирижера – на всех трибунах сразу треск, крики, вихрь взвеянных бегом юниф, растерянно мечущиеся фигурки Хранителей, чьи-то каблуки в воздухе перед самыми моими глазами – возле каблуков чей-то широко раскрытый, надрывающийся от неслышного крика рот. Это почему-то врезалось острее всего: тысячи беззвучно орущих ртов – как на чудовищном экране.
И как на экране – где-то далеко внизу на секунду передо мной – побелевшие губы О: прижатая к стене в проходе, она стояла, загораживая свой живот сложенными накрест руками. И уже нет ее – смыта, или я забыл о ней, потому что...