Мы - Запись 26-ая

S оборотился, быстро-быстро буравчиками в меня, на дно, что-то достал оттуда. Потом поднял вверх левую бровь, бровью подмигнул на стену, где висело "Мефи". И мне мелькнул хвостик его улыбки – к моему удивлению, даже как будто веселой. А впрочем, чего же удивляться. Томительной, медленно поднимающейся температуре инкубационного периода – врач всегда предпочитает сыпь и сорокаградусный жар: тут уж, по крайней мере, ясно, что за болезнь. "Мефи", высыпавшее сегодня на стенках, – это сыпь. Я понимаю его улыбку... [1]

Спуск в подземку – и под ногами, на непорочном стекле ступеней – опять белый листок: "Мефи". И на стене внизу, на скамейке, на зеркале в вагоне (видимо, наклеено наспех – небрежно, криво) – везде та же самая белая, жуткая сыпь.

В тишине – явственное жужжание колес, как шум воспаленной крови. Кого-то тронули за плечо – он вздрогнул, уронил сверток с бумагами. И слева от меня – другой: читает в газете все одну и ту же, одну и ту же, одну и ту же строчку, и газета еле заметно дрожит. И я чувствую, как всюду – в колесах, руках, газетах, ресницах – пульс все чаще, и, может быть, сегодня, когда я с I попаду туда – будет 39, 40, 41 градус – отмеченные на термометре черной чертой...

На эллинге – такая же, жужжащая далеким, невидимым пропеллером, тишина. Станки молча, насупившись, стоят. И только краны, чуть слышно, будто на цыпочках, скользят, нагибаются, хватают клешнями голубые глыбы замороженного воздуха и грузят их в бортовые цистерны "Интеграла": мы уже готовим его к пробному полету.

– Ну что: в неделю кончим погрузку?

Это я – Второму Строителю. Лицо у него – фаянс, расписанный сладко-голубыми, нежно-розовыми цветочками (глаза, губы), но они сегодня – какие-то линялые, смытые. Мы считаем вслух, но я вдруг обрубил на полуслове и стою, разинув рот: высоко под куполом на поднятой краном голубой глыбе – чуть заметный белый квадратик – наклеена бумажка. И меня всего трясет – может быть, от смеха – да, я сам слышу, как я смеюсь (знаете ли вы это, когда вы сами слышите свой смех?)

– Нет, слушайте... – говорю я. – Представьте, что вы на древнем аэроплане, альтиметр 5000 метров, сломалось крыло, вы турманом вниз, и по дороге высчитываете: "Завтра – от 12 до 2-х... от 2-х до 6... в 6 обед..." Ну, не смешно ли? А ведь мы сейчас – именно так!

Голубые цветочки шевелятся, таращатся. Что если б я был стеклянный, и он видел, что через каких-нибудь 3–4 часа...