Мы - Запись 28-ая

– Но ты не знал, и только немногие знали, что небольшая часть их все же уцелела и осталась жить там, за Стенами. Голые – они ушли в леса. Они учились там у деревьев, зверей, птиц, цветов, солнца. Они обросли шерстью, но зато под шерстью сберегли горячую, красную кровь. С вами хуже: вы обросли цифрами, по вас цифры ползают, как вши. Надо с вас содрать все и выгнать голыми в леса. Пусть научатся дрожать от страха, от радости, от бешеного гнева, от холода, пусть молятся огню. И мы, Мефи, – мы хотим:

– Нет, подожди, – а "Мефи"? Что такое "Мефи"?

– Мефи? Это – древнее имя, это – тот, который... Ты помнишь: там, на камне – изображен юноша... Или нет: я лучше на твоем языке, так ты скорее поймешь. Вот: две силы в мире – энтропия и энергия. Одна – к блаженному покою, счастливому равновесию, другая – к разрушению равновесия, к мучительно-бесконечному движению. Энтропии – наши, или вернее, – ваши предки, христиане, поклонялись, как Богу. А мы, анти-христиане, мы...

И вот момент – чуть слышный, шепотом стук в дверь – и в комнату вскочил тот самый приплюснутый, с нахлобученным на глаза лбом, какой не раз приносил мне записки от I.

Он подбежал к нам, остановился, сопел – как воздушный насос – и не мог сказать ни слова: должно быть, бежал во всю мочь.

– Да ну же? Что случилось? – схватила его за руку I.

– Идут – сюда... – пропыхтел, наконец, насос. – Стража... и с ними этот – ну, как это... вроде горбатенького...

– S?

– Ну да! Рядом – в доме. Сейчас будут здесь. Скорее, скорее!

– Пустое! Успеется... – смеялась, в глазах – искры, веселые языки.

Это – или нелепое, безрассудное мужество – или тут было что-то еще непонятное мне.

– I, ради Благодетеля! Пойми же – ведь это...

– Ради Благодетеля, – острый треугольник – улыбка.

– Ну, ну, ради меня... Прошу тебя.

– Ах, а мне еще надо было с тобой об одном деле... Ну, все равно: завтра...

Она весело (да: весело) кивнула мне; кивнул и тот – высунувшись на секунду из-под своего лбяного навеса. И я – один.

Скорее – за стол. Развернул свои записи, взял перо – чтобы они нашли меня за этой работой на пользу Единого Государства. И вдруг – каждый волос на голове живой, отдельный и шевелится: "А что если возьмут и прочтут хотя бы одну страницу – из этих, из последних?"

Я сидел за столом, не двигаясь – и я видел, как дрожали стены, дрожало перо у меня в руке, колыхались, сливаясь, буквы...

Спрятать? Но куда: все – стекло. Сжечь? Но из коридора и из соседних комнат – увидят. И потом я уж не могу, не в силах истребить этот мучительный – и может быть самый дорогой мне – кусок самого себя.

Издали – в коридоре – уже голоса, шаги. Я успел только схватить пачку листов, сунуть их под себя – и вот теперь прикованный к колеблющемуся каждым атомом креслу, и под ногами – палуба, вверх и вниз...

Сжавшись в комочек, забившись под навес лба – я, как-то, исподлобья, крадучись, видел: они шли из комнаты в комнату, начиная с правого конца коридора, и все ближе. Одни сидели, застывшие, как я; другие – вскакивали им навстречу и широко распахивали дверь – счастливцы! Если бы я тоже...