Мы - Запись 32-ая
Они медленно, неудержимо пропахали сквозь толпу – и ясно – будь вместо нас на пути у них стена, дерево, дом, – они все так же, не останавливаясь, пропахали бы сквозь стену, дерево, дом. Вот – они уже на середине проспекта. Свинтившись под руку – растянулись в цепь, лицом к нам. И мы – напряженный, ощетинившийся головами комок – ждем. Шеи гусино вытянуты. Тучи. Ветер свистит.
Вдруг крылья цепи, справа и слева, быстро загнулись – и на нас, – все быстрее, – как тяжелая машина под гору – обжали кольцом – и к разинутым дверям, в двери, внутрь...
Чей-то пронзительный крик:
– Загоняют! Бегите!
И все ринулось. Возле самой стены – еще узенькие живые воротца, – все – туда, головами вперед, – головы мгновенно заострились клиньями, и острые локти, ребра, плечи, бока. Как струя воды, стиснутая пожарной кишкой, разбрызнулись веером и кругом сыплются топающие ноги, размахивающие руки, юнифы. Откуда-то на миг в глаза мне – двояко-изогнутое, как буква S, тело, прозрачные крылья-уши, – и уж его нет, сквозь землю – и я один – среди секундных рук, ног – бегу...
Передохнуть в какой-то подъезд – спиною крепко к дверям – и тотчас же ко мне, как ветром, прибило маленькую человеческую щепочку.
– Я все время... я за вами... Я не хочу – понимаете, – не хочу. Я согласна...
Круглые, крошечные руки у меня на рукаве, круглые синие глаза: это она, О. И вот, как-то вся скользит по стене и оседает наземь. Комочком согнулась там, внизу, на холодных ступенях, и я – над ней, глажу ее по голове, по лицу – руки мокрые. Так: будто я очень большой, а она – совсем маленькая, – маленькая часть меня же самого. Это совершенно другое, чем к I, и мне сейчас представляется: нечто подобное могло быть у древних к их частным детям.
Внизу – сквозь руки, закрывающие лицо, – еле слышно:
– Я каждую ночь... Я не могу – если меня вылечат... Я каждую ночь – одна, в темноте думаю о нем – какой он будет, как я его буду... Мне же нечем тогда жить – понимаете? И вы должны – вы должны...
Нелепое чувство – но я в самом деле уверен: да, должен. Нелепое – потому что этот мой долг – еще одно преступление. Нелепое – потому что белое не может быть одновременно черным, долг и преступление – не могут совпадать. Или нет в жизни ни черного, ни белого, и цвет зависит только от основной логической посылки. И если посылкой было то, что я противозаконно дал ей ребенка...
– Ну, хорошо – только не надо, только не надо... – говорю я. – Вы понимаете: я должен повести вас к I – как я тогда предлагал – чтобы она...
– Да ( – тихо, не отнимая рук от лица).
Я помог встать ей. И молча, каждый о своем – или, может быть, об одном и том же – по темнеющей улице, среди немых свинцовых домов, сквозь тугие, хлещущие ветки ветра...
В какой-то прозрачной, напряженной точке – я сквозь свист ветра услышал сзади знакомые, вышлепывающие, как по лужам, шаги. На повороте оглянулся – среди опрокинуто несущихся, отраженных в тусклом стекле мостовой, туч – увидел S. Тотчас же у меня – посторонние, не в такт размахивающие руки, и я громко рассказываю О – что завтра... да, завтра – первый полет "Интеграла", это будет нечто совершенно небывалое, чудесное, жуткое.