Мы - Запись 34-ая
– Не знаю. Ты понимаешь, как это чудесно: не зная – лететь – все равно куда... И вот скоро 12 – и неизвестно что? И ночь... где мы с тобой будем ночью? Может быть – на траве, на сухих листьях...
От нее – синие искры и пахнет молнией, и дрожь во мне – еще чаще.
– Запишите, – говорю я громко и все еще задыхаясь (от бега). – Время 11.30. Скорость: 6800...
Она – из-под крылатого шлема, не отрывая глаз от бумаги, тихо:
...Вчера вечером пришла ко мне с твоей запиской... Я знаю – я все знаю: молчи. Но ведь ребенок – твой? И я ее отправила – она уже там, за стеною. Она будет жить...
Я – снова в командной рубке. Снова – бредовая, черным звездным небом и ослепительным солнцем, ночь; медленно с одной минуты на другую перехрамывающая стрелка часов на стене; и все, как в тумане, одето тончайшей, чуть заметной (одному мне) дрожью.
Почему-то показалось: лучше, чтоб все это произошло не здесь, а где-то внизу, ближе к земле.
– Стоп, – крикнул я в машину.
Все еще вперед – по инерции – но медленней, медленней. Вот теперь "Интеграл" зацепился за какой-то секундный волосок, на миг повис неподвижно, потом волосок лопнул – и "Интеграл", как камень, вниз – все быстрее. Так в молчании, минуты, десятки минут, – слышен пульс – стрелка перед глазами все ближе к 12. И мне ясно: это я – камень, I – земля, а я – кем-то брошенный камень, и камню нестерпимо нужно упасть, хватиться оземь, чтоб вдребезги... А что если... – внизу уже твердый, синий дым туч... – а что если...
Но граммофон во мне – шарнирно, точно, взял трубку, скомандовал "малый ход" – камень перестал падать. И вот устало пофыркивают лишь четыре нижних отростка – два кормовых и два насосных – только чтобы парализовать вес "Интеграла", и "Интеграл", чуть вздрагивая, прочно, как на якоре, – стал в воздухе, в каком-нибудь километре от земли.
Все высыпали на палубу (сейчас – 12, звонок на обед) и, перегнувшись через стеклянный планшир, торопливо, залпом глотали неведомый застенный мир – там, внизу. Янтарное, зеленое, синее: осенний лес, луга, озеро. На краю синего блюдечка – какие-то желтые, костяные развалины, грозит желтый, высохший палец – должно быть, чудом уцелевшая башня древней церкви.
– Глядите, глядите! Вон там – правее!
Там – по зеленой пустыне – коричневой тенью летало какое-то быстрое пятно. В руках у меня бинокль, механически поднес его к глазам: по грудь в траве, взвеяв хвостом, скакал табун коричневых лошадей, а на спинах у них – те, караковые, белые, вороные...
Сзади меня:
– А я вам говорю: – видел – лицо.
– Подите вы! Рассказывайте кому другому!
– Ну нате, нате бинокль...
Но уже исчезли. Бесконечная зеленая пустыня...
И в пустыне – наполняя всю ее, и всего меня, и всех – пронзительная дрожь звонка: обед, через минуту – 12.
Раскиданный на мгновенные, несвязанные обломки – мир. На ступеньках – чья-то звонкая золотая бляха – и это мне все равно: вот теперь она хрустнула у меня под каблуком. Голос: "А я говорю – лицо!" Темный квадрат: открытая дверь кают-компании. Стиснутые, белые, остро-улыбающиеся зубы...
И в тот момент, когда бесконечно медленно, не дыша от одного удара до другого, начали бить часы, и передние ряды уже двинулись – квадрат двери вдруг перечеркнут двумя знакомыми, неестественно-длинными руками:
– Стойте!
В ладонь мне впились пальцы – это I, это она рядом:
– Кто? Ты знаешь его?
– А разве ... а разве это не...