Мы - Запись 34-ая

Он – на плечах. Над сотнею лиц – его сотое, тысячное и единственное из всех лицо:

– От имени Хранителей... Вам – кому я говорю, те слышат, каждый из них слышит меня – вам я говорю: мы знаем. Мы еще не знаем ваших нумеров, – но мы знаем вас. "Интеграл" – вашим не будет! Испытание будет доведено до конца, и вы же – вы теперь не посмеете шевельнуться, – вы же, своими руками сделаете это. А потом... впрочем, я кончил...

Молчание. Стеклянные плиты под ногами – мягкие, ватные, и у меня мягкие ватные ноги. Рядом – у нее – совершенно белая улыбка, бешеные, синие искры. Сквозь зубы – на ухо мне:

– А, так это вы? Вы – "исполнили долг"? Ну, что же...

Рука – вырвалась из моих рук, валькирийный, гневно-крылый шлем – где-то далеко впереди. Я – один – застыло, молча, как все, иду в кают-компанию.

– "Но ведь не я же – не я! Я же об этом ни с кем, никому кроме этих белых, немых страниц..."

Внутри себя – неслышно, отчаянно, громко – я кричал ей это. Она сидела через стол, напротив – и она даже ни разу не коснулась меня глазами. Рядом с ней – чья-то спело-желтая лысина. Мне слышно (это – I):

– "Благородство"? Но, милейший профессор, ведь даже простой филологический анализ этого слова – показывает, что это предрассудок, пережиток древних, феодальных эпох. А мы...

Я чувствовал: бледнею – и вот сейчас все увидят это. Но граммофон во мне проделывал 50 установленных жевательных движений на каждый кусок, я заперся в себе, как в древнем непрозрачном доме, – я завалил дверь камнями, я завесил окна...

Потом – в руках у меня командная трубка, и лет – в ледяной последней тоске – сквозь тучи – в ледяную, звездно-солнечную ночь. Минуты, часы. И, очевидно, во мне все время лихорадочно, полным ходом – мне же самому неслышный логический мотор. Потому что вдруг в какой-то точке синего пространства: мой письменный стол, над ним – жаберные щеки Ю, забытый лист моих записей. И мне ясно: никто кроме нее, – мне все ясно...

Ах, только бы – только бы добраться до радио...

Крылатые шлемы, запах синих молний... Помню – что-то громко говорил ей, и помню – она, глядя сквозь меня, как будто я был стеклянный – издалека:

– Я занята; принимаю снизу. Продиктуйте вот ей...

В крошечной коробочке-каюте, минуту подумав, я твердо продиктовал:

– Время 14.40. Вниз! Остановить двигатели. Конец всего.

Командная рубка. Машинное сердце "Интеграла" остановлено, мы падаем, и у меня сердце – не поспевает падать, отстает, подымается все выше к горлу. Облака – и потом далеко зеленое пятно – все зеленее, все лиственней, – вихрем мчится на нас – сейчас конец – –

Фаянсово-белое исковерканное лицо Второго Строителя. Вероятно, это он – толкнул меня со всего маху, я обо что-то ударился головой и, уже темнея, падая – туманно слышал:

– Кормовые – полный ход!

Резкий скачок вверх... Больше ничего не помню.