Конспект:
В ОБРУЧЕ. МОРКОВКА. УБИЙСТВО.
Всю ночь не спал. Всю ночь – об одном...
Голова после вчерашнего у меня туго стянута бинтами. Итак: это не бинты, а обруч, беспощадный, из стеклянной стали, обруч наклепан мне на голову, и я – в одном и том же кованом кругу: убить Ю. Убить Ю, – а потом пойти к той и сказать: "Теперь – веришь?" Противней всего, что убить как-то грязно, древне, размозжить чем-то голову – от этого странное ощущение чего-то отвратительно-сладкого во рту, и я не могу проглотить слюну, все время сплевываю ее в платок, во рту сухо.
В шкафу у меня лежал лопнувший после отливки тяжелый поршневой шток (мне нужно было посмотреть структуру излома под микроскопом). Я свернул в трубку свои записи (пусть она прочтет всего меня – до последней буквы), сунул внутрь обломок штока и пошел вниз. Лестница – бесконечная, ступени – какие-то противно скользкие, жидкие; все время – вытирать рот платком...
Внизу. Сердце бухнуло. Я остановился, вытащил шток – к контрольному столику – –
Но Ю там не было: пустая, ледяная доска. Я вспомнил: сегодня – все работы отменены; все должны на операцию и понятно: ей незачем, некого записывать здесь...
На улице. Ветер. Небо из несущихся чугунных плит. И так, как это было в какой-то момент вчера: весь мир разбит на отдельные, острые, самостоятельные кусочки, и каждый из них, падая стремглав, на секунду останавливался, висел передо мною в воздухе – и без следа испарялся.
Как если бы черные, точные буквы на этой странице – вдруг сдвинулись, в испуге расскакались какая куда – и ни одного слова, только бессмыслица: пуг – – скак – – как – – На улице вот такая же рассыпанная, не в рядах, толпа – прямо, назад, наискось, поперек.
И уже никого. И на секунду, несясь стремглав, застыло: вон, во втором этаже, в стеклянной, повисшей на воздухе, клетке – мужчина и женщина – и в поцелуе, стоя – они всем телом сломанно отогнулись назад. Это – навеки, последний раз...
На каком-то углу – шевелящийся колючий куст голов. Над головами – отдельно, в воздухе – знамя, слова: "Долой Машины! Долой Операцию!" И отдельно (от меня) – я, думающий секундно: "Неужели у каждого такая боль, какую можно исторгнуть изнутри – только вместе с сердцем, и каждому нужно что-то сделать, прежде чем – " И на секунду ничего во всем мире, кроме (моей) звериной руки с чугунно-тяжелым свертком...
Теперь – мальчишка: весь – вперед, под нижней губой – тень. Нижняя губа – вывернута, как обшлаг засученного рукава – вывернуто все лицо – он ревет – и от кого-то со всех ног – за ним топот...
От мальчишки: "Да, Ю – должна быть теперь в школе, нужно скорей". Я побежал к ближайшему спуску подземки.
В дверях кто-то бегом:
– Не идут! Поезда сегодня не идут! Там –
Я спустился. Там был – совершенный бред. Блеск граненых хрустальных солнц. Плотно утрамбованная головами платформа. Пустой, застывший поезд.
И в тишине – голос. Ее – не видно, но я знаю, я знаю этот упругий, гибкий, как хлыст, хлещущий голос – и где-нибудь там вздернутый к вискам острый треугольник бровей... Я закричал:
– Пустите же! Пустите меня туда! Я должен – –
Но чьи-то клещи меня – за руки, за плечи, гвоздями. И в тишине – голос: