Надежда Николаевна - Глава 9

Она сошла с места и села на стул, стоявший в углу. Я сел на другом конце комнаты. Мне страстно хотелось разговориться с нею, расспросить ее, но я чувствовал, что с каждым сеансом это становится труднее и труднее. Я смотрел, как она сидела, сгорбившись, охватив колени сжатыми руками и опустив неподвижные глаза в какую-то точку пола. Один из Сенечкиных котов терся около ее платья и дружелюбно засматривал ей в лицо, напевая свою добродушную и тихую песенку. Она, казалось, оцепенела в этой позе... Что делалось в этой гордой и несчастной душе?

Гордой! Да, не пустое слово сорвалось у меня с пера. И тогда я уже думал, что ее гибель произошла оттого, что она не гнулась. Быть может, сделав какую-нибудь уступку, она жила бы, как все, была бы интересной барышней "с загадочными глазами", потом вышла бы замуж, потом погрузилась бы в море бесцельного существования, бок о бок с супругом, занятым необычайно важными делами на какой-нибудь службе. Она наряжалась бы, устраивала у себя журфиксы, воспитывала бы детей ("сын в гимназии, дочь в институте"), занималась бы слегка благотворительностью и, пройдя назначенный ей господом путь, дала бы своему супругу случай уведомить на другой день в "Новом времени" о своем "душевном прискорбии". Но она выбита из седла. Что же заставило ее сойти с проторенной колеи жизни "порядочной женщины"? Я не знал этого и мучительно старался прочесть что-нибудь на ее лице. Но оно оставалось неподвижно, все так же глаза ее были устремлены на одну точку.

– Я отдохнула, Андрей Николаевич, – вдруг сказала она, подняв голову.

Я встал, посмотрел на нее, потом на холст и ответил:

– Я сегодня не могу больше работать, Надежда Николаевна.

Она взглянула ла меня, хотела что-то сказать, но удержалась и молча вышла из комнаты, чтобы переодеться. Помню, что я бросился в кресло и закрыл лицо руками. Тоскливое, непонятное мне самому чувство влилось мне в грудь; смутное ожидание чего-то неизвестного и страшного, страстное желание сделать что-то, в чем я сам не мог дать отчета, и нежность к этому несчастному существу, вместе с каким-то боязливым ощущением, которое она поселяла во мне своим присутствием, – все слилось в одно давящее впечатление, и я не помню, сколько времени провел я, погруженный в полное забытье.

Когда я очнулся, она стояла передо мной уже одетая в свое платье.

– До свиданья!

Я встал и подал ей руку.

– Подождите немного... Мне хочется сказать вам кое-что.

– Что такое? – спросила она озабоченно.

– Много, много, Надежда Николаевна... Посидите вы хоть один раз, бога ради, не как натурщица.

– Не как натурщица? Чем я могу быть для вас еще? Не дай бог быть мне для вас не натурщицей, а тем, чем я была... чем я есть, – быстро поправилась она. – Прощайте... Вы скоро кончите картину, Андрей Николаевич? – спросила она у дверей.

– Не знаю... Я думаю, еще недели две или три я буду просить вас бывать у меня.

Она молчала, как будто не решаясь сказать мне, что хотела.

– Вам что-нибудь нужно, Надежда Николаевна?

– Не нужно ли еще кому-нибудь... из ваших товарищей... – проговорила она, запинаясь.

– Натурщицы?.. – перебил я. – Я постараюсь устроить это, непременно постараюсь, Надежда Николаевна.

– Благодарю вас. Прощайте.

Я не успел протянуть ей руку, как позвонили. Она побледнела и опустилась на стул. Вошел Бессонов.