Робинзон Крузо - Текст произведения
– Сохраняет до конца... я не понимать, почему не убить дьявола теперь, не убить раньше?
– А ты лучше спроси, – сказал я, – почему бог не убьет тебя и меня; ведь мы тоже грешим и оскорбляем его, но он хранит нас, чтобы мы раскаялись и были прощены.
Он задумался и потом с большим чувством ответил: "Хорошо, хорошо... значит, ты, я, дьявол, все грешники... сохраняет... покаются... бог простит всех". Этими словами он сбил меня окончательно с толку, и они мне ясно показали, что хотя простые, природные представления и указывают мыслящему существу путь к познанию бога и поклонению и благоговению перед ним, как перед верховным существом, тем не менее вследствие той же нашей природы мы только божественным откровением можем дойти до представления об Иисусе Христе как об искупителе, посреднике, ходатае и заступнике нашем у подножия всевышнего. Ничто, кроме откровения, говорю я, не может запечатлеть всего этого в нашей душе, и потому Евангелие господа нашего Иисуса Христа, то есть слово божие и дух святой, предвозвещенные народу для поучения, – это важнейшие наставники душ наших в истинном познании бога и путей спасения.
Вот почему я уклонился от продолжения этой беседы и быстро встал, как бы вспомнив о неотложном деле, затем придумал предлог услать Пятницу куда-то, а сам стал молиться. Я горячо просил бога дать мне силы и способность воспитать этого бедного дикаря, одухотворить его сердце и приготовить к познанию бога во Христе, примирить его с ним. Я просил всевышнего руководить мною в проповеди слова божьего, чтобы убедить дикаря, открыть ему глаза и спасти его душу.
По возвращении Пятницы я возобновил с ним беседу. Я говорил ему об искуплении грехов наших спасителем мира, об учении святого Евангелия, которое было предвозвещено небом, то есть о покаянии перед богом и вере в Иисуса Христа. Я объяснил, как мог, почему наш божественный искупитель принял на себя образ не ангела, а человека, сына Авраамова, и почему вследствие этого падшие ангелы не имели доли в искуплении, которое уготовано только для заблудших овец из дома Израиля, и тому подобное.
Одному богу известно, что в моих рассказах было больше добрых желаний и намерений, чем знаний, и надо признаться, что при этом со мною произошло то, что в подобных случаях бывает со многими. Поучая и наставляя Пятницу, я учился и сам; то, что прежде мне было неизвестно или о чем я прежде не рассуждал, теперь ясно представлялось в сознании, когда я передавал это моему дикарю. Я никогда не был столь одушевлен изучением спасительных истин, как теперь, в беседе с ним. Я не знаю, пробудил ли я чувство в этом несчастном, но у меня были основания благодарить небо за то, что оно послало его. Мое горе облегчалось, жизнь стала для меня приятнее. И когда я вспомнил, что, заключенный в своем одиночестве, я обратил взоры к небу не только затем, чтобы увидеть карающую десницу провидения, но и затем, чтобы стать орудием спасения жизни, а может быть, и души несчастного дикаря – приведя ее к познанию веры и учения Христа, – тогда сердце мое наполнилось восторгом, и я радовался своему прибытию на остров, который прежде считал источником всех моих бедствий и страданий.