Через межу - Глава 3
– Говорят, завод строить будут. Бумагу будто делать? Верно это? – не унимался мальчуган.
– Какой тебе, сопляку, завод! – неожиданно накинулась на мальчика Антонина. – Болтает, чего не понимает, а мать стоит, будто и дело не ее. Закликнула бы! Его ли дело про заводы расспрашивать!
– Маленький ведь. Что слышит, то и говорит, – пыталась защитить братишку Фаина, но только растравила этим свою хозяйку.
Из отцовского дома, кроме страсти к нарядам, Антонина вынесла огромный запас всяких ходячих слов на разные случаи жизни и любила их кому-нибудь повторять. Теперь это выпало на долю Петюньки, и она усердно стала вытряхивать из себя всякую премудрость.
– Смолоду не научишь – потом покаешься. Учи малого, говорят, покуда поперек скамейки уложить можно, вдоль скамейки класть – в волость ходить. От людей – покор и себе – досада...
Петюнька не раз слыхал такие разговоры хозяйки и относился к ним с полнейшим равнодушием. А ждать приходилось – иначе хозяйка обидится и еще больше станет донимать своим поученьем. Когда запас слов на тему о воспитании детей пришел к концу, Антонина набросилась на Антоновну.
– Ты что, стоять пришла, а не помогать? – И опять полился поток всяких присловий о хозяине и его работниках.
Петюнька, как только мать перестала держать его за руку, шмыгнул к двери и с порога крикнул Фаине:
– Не могла сказать! Жалко тебе! – и, переменив тон, похвалился: – А я и без тебя знаю! Слышал, как тетя Тоня с приезжим дядей разговаривала. Бумажную фабрику в лесу строить приехали!
– Что? Что ты, свиненок, плетешь? С кем я говорила? – вскинулась хозяйка.
– А с дядей, который в кожаной фуражке! Еще Филей его звала, – крикнул мальчуган и захлопнул за собой дверь.
– Вот стервец! – хлопнула себя обеими руками по обширному животу хозяйка и опять набросилась на безответную мать Петюньки. Та отмалчивалась и вместе с Фаиной хлопотала у печки. Поток чужих слов нашел отклик только у матери Бурого. Старуха поддакивала снохе:
– Верно, Тонюшка, сказываешь. Так, так... – Вскоре, однако, потянула на свое: – А печь видеть – это беспременно к печали... Помяни мое слово. И печь-то долгая-предолгая... Конца-краю ей не видно...
Люк сверху открылся, торопливо стал спускаться Бурый. Плотно закрыв за собой западню, зашипел на жену:
– Говорил тебе, – гости особые, а она расселась, сны с мамонькой распутывает! Пока уха варится, закусочку бы подала. Да получше, смотри! Из запертого шкапчика на погребице возьми две коробки. Грибочков тоже, огурчиков. Чтоб, значит, по-хорошему. Да переваливайся поживее, а то люди томятся.
– Ох ты, господи! – вздохнула Антонина и стала "переваливаться" – сначала за ключом от шкапчика, потом вышла на погребицу.
– Ну, скоро у вас? – спросил Бурый у Фаины.
– Не задержим, не беспокойся, – ответила та и в свою очередь спросила: – Который высокий-то... в кожаной фуражке... Его как зовут?
– Не знаю, – небрежно ответил Бурый, потом добавил: – Все слышу: товарищ Преснецов да товарищ Преснецов... По-другому не зовут... Партийный, надо полагать... А тебе что? Зачем понадобилось?
– Думала, – знакомый какой, – раз Антонина Архиповна с ним разговаривала...
– Разговаривала? Где? – явно встревожился Бурый.
– Петюнька сказывал... Из окошка будто...
Дальше Бурый не мог слушать. Он выбежал из кухни, сильно хлопнув дверью.
– Будет теперь разговор, – сказала Фаина матери, на что та с укором отозвалась:
– И чего ты, Фая, встреваешь в это дело... Пусть их живут, как им надо.