Через межу - Глава 3

– Одна береговая полоса, а? Поселок куда? На торфяное болото, а? Опротестовать надо, а?.. Вы как думаете, а? – неожиданно обратился он к Муслякову.

– Стараюсь не вмешиваться не в свое дело, – ответил тот.

– Напрасно, молодой человек, – вспылил старик и даже перестал акать. – Подлое правило жизни у вас... Подлое-с...

– Вы не имеете права меня оскорблять, – поднялся из-за стола Мусляков.

– Таких, а? оскорбить невозможно. – И старик тоже вышел из-за стола.

Бурый пытался "затушить огонь", – он вдруг припомнил, что у него где-то есть "коньячок хорошенький, от старых времен остался". Но это усилило недовольство архитектора.

– Коньячок на площадку, а? Дешев стал Платон, дешев, а?

Старик направился к выходу, бросив Преснецову:

– Уплатите за ночлег, еду и поездку по их счету... Без ряды! Разницу против государственных возмещу, за отзывчивое отношение местного населения, а? – горько пошутил над собой Платон Андреич и вышел.

Мусляков сходил за своим клетчатым плащом и остановился у окна, откуда ему видно было, что старый "пьянчужка", как он называл своего начальника, стоит на спуске к берегу и смотрит по реке в сторону города. Около него уж толпились ребятишки, глазея на чудного дедушку, который поминутно взмахивал головой и что-то бормотал. Мусляков, поблагодарив хозяев, извинился за "беспокойного гостя" и тоже вышел. За ним вышли Бурый и Преснецов, но эти довольно долго задержались на лестнице.

Моторка пришла даже раньше назначенного времени и без задержки отправилась обратно. Бурый вызывался "проводить до города", но получил отказ.

– Зачем, а? Совершенно не нужно.

Обескураженный всем случившимся в последний час, Бурый, придя в кухню, пожаловался:

– Зря, надо полагать, потратились. Едва ли толк будет...

– А Филя-то! Настоит же, поди? – откликнулась жена.

– Что твой Филя! Сегодня при строительстве, а завтра сгонят. Слышала, как старик-то разъехался. До всего ему, видишь, дело, даром что из старых да и с большой слабостью.

Спохватившись, что его слушают посторонние, Бурый поправился:

– Может, самого старика прогонят. Не спустит ему Валентин Макарыч, да и Филипп постарается втравить по слабости.

Сказав эти утешительные слова, Бурый не удержался, вздохнул:

– Жить не дают.

Как запаленная лошадь, завздыхала и жена. Безучастная ко всему старуха, мать Бурого, услышав вздохи, оживилась и заговорила о своем:

– Я говорю, – печь видеть – беспременно к печали...

– Да будет тебе, мамонька, со своей печью... Себе и людям в тягость живешь, – проговорил Бурый.

Но старуха, попав на привычное, уж не могла остановиться:

– Сажу будто хлебы, а печь долгая-предолгая...

Кончить рассказ о вещем сне старухе и на этот раз не удалось. Хозяин с хозяйкой ушли наверх "допивать и доедать, чтоб не пропало". Антоновна вышла на погребицу. Фаина осталась одна.

Фаину встревожило, что старик архитектор недоволен выбором места под строительство, но ей понравилось, как он "отчитал клетчатого" и раскусил Бурого. Поняла и то, что кулаки не особенно "твердо сидят", но все-таки опасение осталось.

– Подведут старика-то да этого "клетчатого" и поставят, а он, может, обоих кулаков хуже. Надо все-таки посоветоваться с Ваней, – неожиданно для себя назвала она Кочеткова уменьшительным именем.

На рассвете следующего дня Фаина шепнула проснувшейся матери:

– До вечера не жди меня. В случае, если спросят, скажи, что в город уехала.