Дальнее - близкое - Текст произведения, страница 17
Мне было приятно, что отец по-серьезному говорит мне о своей занятости. Евплычевых "ребят", из которых один – Иван Михайлыч – был уже с седыми висками, я хорошо знал. Терминология камнерезов мне была тоже известна. Я знал, что "тесать на Безносого" значило работать на подрядчика Трапезникова, который занимался памятниками, плитами и другими могильно-каменными изделиями из мрамора; "ворочать на Корявого" значило работать по мрамору же, но на другого подрядчика, который наряду с памятниками занимался продажей бытовых вещей, главным образом умывальников. "Корпеть на Нурова, Лагутяева, Липина" – означало огранку самоцветов и мелкие изделия из цветного камня.
При таком положении мне оставалось только спросить:
– Какой камень?
Отец достал из кармана небольшой кусок сургучной яшмы.
– Вот этот. Чем-то, говорят, он замечателен. А Миша ведь в яшмоделах-то считается на славе. Ему и велели передать.
Осмотрев с видом знатока камень, я признал его стоящим и в то же время вынужден был примириться с мыслью о близкой разлуке со своими родителями.
От училища мы пошли на Щепную площадь, чтоб купить там сундучок. Здесь тогда были лабазы с просторными навесами, под которыми выставлялся такой товар, как телеги, кошевки, санки и горки сундуков. Помню, меня удивило, когда увидел в щепном товаре также зеркала и обои. В одном месте ожесточенно рядились около ямской телеги. У других лабазов народу было не видно. Только ходила группа женщин, "присматривавших горку для невесты".
Мы не задержались на Щепной: цена на маленькие сундучки была определенной, рядиться не приходилось. Купили окованный в полоску зеленый сундучок и двинулись дальше. Шли на этот раз по прямой – к толкучке на Коковинской улице. Там тоже были ряды лавчонок с небольшими навесами, где болталось разноцветное тряпье: пояски, ленточки, платочки. Здесь выбрали мне картузик: моя шляпа-катанка не подходила для города. А жаль! Хорошая шапочка была. Если ее развернуть до конца, так до плеч закрыться можно. И воду черпать ею можно. Но против покупки картузика не возражал. Еще бы! Было приятно, что продавец говорил мне, примеряя фуражки: "Молодой человек".
Народу на этой площади было гораздо больше, особенно там, где продавали вещи с рук. Площадь эта была маленькая по сравнению со Щепной, которая показалась мне огромной. Дороги, выходившие на эту площадь с трех улиц, сходились в одну "лаженую" около лабазов. Конное движение здесь было сильное, так как тут "спрямлялся" Сибирский тракт. Этим, вероятно, и объяснялось, что именно здесь "на ходу" открыли торговлю колесами, оглоблями, телегами, а потом она захватила и домашние вещи. Этим же, вероятно, объяснялось, что на улицах между нынешними улицами Малышева и Куйбышева, сплошь помещались постоялые дворы. На этих же участках города содержалась ямская гоньба. Самыми заметными из этой ямской группы были двое Субботиных. Были ли они родственниками, или просто однофамильцами – не знаю, но отлично помню, что "сведущие", из таких, которые ныне любят показать свои познания в марках проходящих машин, тогда определяли: "Егора Субботина запряжка", "Степана Субботина кони", "На вольном каком-то пробирается".