Дальнее - близкое - Текст произведения, страница 32

Понятно, что я стал завсегдатаем еремеевского дома. С Мишей мы крепко сдружились. Одинаковый возраст, одни и те же условия быта давали нам возможность хорошо понимать друг друга. Было лишь одно, что нам сильно мешало. Это разные училища. По обычаям тех лет, ученики разных училищ были в постоянной вражде между собой. Причем "начальники" – ученики начальных школ – из общего счета исключались. Считалось позором "связаться с азбучниками". Исключались и дети школьного возраста, которые нигде не учились. На "стороннего налетать" тоже считалось неправильным. Так как "духовники" не имели формы и могли "прикидываться начальниками" либо "сторонниками", то производился контроль по книгам.

Может быть, потому, что первое городское и духовное находились по соседству, вражда между этими училищами была особенно острой и напряженной. "Духовники", уходя в город, неизменно охотились на "козлов" и преувеличенно хвалились, когда им удавалось "продрать козла до слез", те, в свою очередь, не упускали случая "растереть кутью". Совместные военные действия допускались лишь при столкновении со "светлопуговишниками" – гимназистами и реалистами. Но союз был кратковременным и непрочным. При оценке боевых действий мнения расходились: победу каждая сторона приписывала себе, а поражение объясняла слабостью другой, – и кончалось это взаимной потасовкой.

Миша учился во втором городском училище, чем немножко гордился, произносил слово второе так, будто это училище было гораздо значительнее первого.

Второе городское было далеко от духовного, и это давало нам уверенность, что наша дружба не станет известна ни в том, ни в другом училище. У меня вовсе не было никакой формы, даже в виде пряжки пояса. Ходил я тогда в "пиджачке домашнего покроя", как называл мой костюм Никита Савельич. Это позволяло Мише ходить со мной, как со "сторонним", но утрами на занятия мы все-таки отправлялись порознь. Наши враги – бревновские ребята – как-то узнали, что я учусь в духовном, и могли подвести Мишу перед его товарищами по второму городскому. Таких в Верх-Исетске было человека три-четыре.

Ко мне Миша не любил заходить: стеснялся непривычной обстановки и дальше кухни не шел. Отношение к нему оказалось разное.

Парасковьюшка после его первого прихода спросила:

– Еремеевский парнишка-то?

Получив утвердительный кивок головы, сказала:

– Худого про родителей не скажешь. Моя-та Аграфена в свойстве им по мужу доводится.

Полиевкт Егорыч тоже одобрил. Как-то вечером подошел, когда мы рьяно спорили о свойствах жальца рыболовного крючка, и сказал:

– Нашел-таки Сысертский пичугу своего полета. Поговорить есть о чем. Это тебе не Хлипачок. Сам поучит, как надо с бань скакать. Семена Еремеева вроде? – спросил он у Миши.

– Его.

– По перу видать, – и старик погладил Мишу.

Ваня Волокитин отнесся к моему новому знакомству крайне враждебно и отказался дать книжку, которую накануне обещал:

– Раз ты с таким дружить стал, не дам.

– Чем тебе он помешал?

– Не знаешь, что городчики с гимназистами всегда дерутся?

– Так ведь то на улице, а тут дома.

– Понимаешь ты! Я с тобой теперь в город ходить не стану!

– Больно мне нужно! Один дорогу знаю.

– С городчиками дружишь, то и не боишься. Скажу вот вашим! Они тебе покажут!

– Сунься! Светлых пуговок не останется! Ябеда! С крыши скакать не умеешь!