Дальнее - близкое - Текст произведения, страница 41

Ни во время свободных часов (с двух до пяти), ни даже во время сна мы не были застрахованы от его посещений. Спокойно придем на уроки, а в большую перемену "всю квартиру" вызывают к инспектору, и начинается вопрошательство:

– Почему простыня грязная, когда в сундуке две запасных? Зачем руки под одеялом держишь, когда всякий настоящий мужчина должен приучаться держать их открыто? Как складываешь одежду? Штаны на стул, рубаху под стул, а пояс где придется?

Это значило, что инспектор побывал ночью и запретил хозяйке рассказывать нам об этом.

Мы, разумеется, не любили Антипку, но теперь, задним числом, думаешь, что человек работал добросовестно, старался привить нам полезные навыки и держал в узде квартирохозяев по части обслуживания и питания, так как в любой день можно было ждать: "зайдет пообедать", "поужинать", "попить чайку". Свирепое отношение к великовозрастным, "прорвавшимся в винопитии" и обижавшим младших, было тоже понятно, так как "ранняя вода" и "культ кулака" были главным злом старой бурсы.

Была лишь одна черта, которая нравилась в инспекторе и тогда: он любил устраивать чтения. Это особенно ярко выступило потом, когда все квартирные были переведены в общежитие. Там после ужина, когда оставалось еще часа полтора свободного времени, он открывал эти чтения в зале. Чаще всего читал сам, и всегда классиков: "Вечера на хуторе близ Диканьки" Гоголя, "Севастопольские рассказы" Льва Толстого и так далее. Не сторонился нового, что тогда появлялось в печати. Отчетливо, например, помню, что "Кадеты" Куприна впервые услышал на одном из этих чтений.

Предполагалось, что, кроме инспектора, квартиры должен посещать и смотритель училища, но это уже была легенда. Смотрителем в те годы был И. Е. Соколов, тот самый, о котором не раз, как о своем лучшем преподавателе, вспоминал Д. Н. Мамин-Сибиряк. Никита Савельич, учившийся одновременно с Маминым-Сибиряком, говорил о Соколове менее лестно, но все-таки считал его хорошим преподавателем.

Но с той поры прошло около тридцати лет, и бывший хороший преподаватель семинарии стал скорее забавным, чем страшным смотрителем духовного училища. Звали его "Старый петушок". В отличие от других, он всегда ходил во всех крестах и медалях и непременно в своей бархатной камилавке. Причем убор этот всегда был исправен, с незахватанным бархатом. По этому поводу шутили:

– Так он же никогда не снимает. Как с утра надел, так и до вечера.

Другие объясняли иначе:

– На каждый месяц новые камилавки заказывает, а старые для хозяйства идут: цыплят в них держат, яйца – тоже. Сам видел: полный угол.

Ученические квартиры смотритель никогда не посещал и даже не знал в лицо учеников тех классов, где ему приходилось заниматься. Но все-таки он иногда "выступал с речью". Даже малыши, еще не вполне понимавшие, в чем здесь дело, удивлялись этим речам. Вел он их всегда с пафосом, размахивал руками, потрясая крестами, и неизбежно декламировал какую-нибудь часть из державинской оды "Бог":

О ты! Пространством бесконечный,

Живый в движеньях вещества,

Теченьем времени предвечный,

Без лиц, в трех лицах божества!