Надпись на камне - Текст произведения
– Вырежут, сделай одолженье! В Каслях-то при заводе чеканкой умеют орудовать. Что попросишь, то и сделают. На сходу недавно говорили, нельзя ли как сократить. Да разве углядишь. Мало ли на озере народу перебывает. А купцы вон нарочно нанимают, чтоб через камень про кого сплетню пустить, либо облаять.
– Да рисунок-то настоящий. Художником, видать, делан. А надпись по-французски.
– Художников при Каслинском заводе мало ли. Всяких языков люди бывали.
Выходило все рядовым, обыкновенным, не стоившим внимания. Тут же на камнях были и другие надписи, о которых так неодобрительно говорил Никитич. Инициалы в сердце, инициалы без сердца и прочая обывательская муть, переходившая порой в прямую мерзость.
Немного погодя Никитич, однако, спохватился.
– Постой. Где рисунок-то? По-французски, говоришь, написано? Уж не шарлова ли работа?
Поспешно подошел и стал рассматривать камень.
– По-русскому-то что будет? Надпись-то эта?
– Зеркало феи Севера. Фея у них вроде лесной богини.
– Так-так. Это он, стало быть, про наше озеро и про лешачиху.
Старик еще посмотрел на рисунок, провел пальцами по внутренней стороне ободка, как будто проверял правильность линии, и проговорил:
– Пожалуй, верно, что шарлова работа.
– Какой Шарлов?
– Да не Шарлов, а Шарло. Художник один был из французов. Убили его тут.
– Кто убил, за что?
– Давнее дело. В зотовскую еще пору было. Слыхали про Зотовых? Коли уж царь их сослал за лютость, так ясно, какие были. Только Зотовы не одни лютовали. Кто-то им помогал. Слуги, значит, верные, зотовские псы.
Вот в это время и жил в Каслях художник Шарло. То ли он от французского нашествия остался, то ли нарочно его выписали, про то не знаю. Только работал он по-вольному и жалованье получал по договору. Был он, сказывают, еще молодой, красивый, только здоровья слабого, а по своему делу мастер. Одному-то молодому тоскливо, он и присмотрел себе девушку из наших каслинских. Ему бы первым делом надо было ее из крепости выкупить, да денег, видно, не лишка было, и порядков тогдашних не знал. А зотовские приспешники обнадежили:
– Пустое дело. Потом выкупишь.
Он и понадеялся на эти слова, да и женился. Зотовским это и надо. Только сперва виду не показали. Живет француз с молодой женой, по прежнему положению жалованье получает, никто их не тревожит. К году-то у них ребеночек родился. С ребенком мать и вовсе расцвела, – кровь с молоком стала. А француз ее одевал по-господски. Ну, она и вовсе заметная стала против других заводских женщин.
Тут у них беда и пришла. Углядел ее – шарлову-то жену – главный зотовский палач, подозвал и спрашивает:
– Ты чья?
Она уж попривыкла к жизни на воле, спокойненько отвечает: жена-де француза-художника. Палач и говорит:
– Ты вот что. Приходи-ка сегодня вечером ко мне. Прибраться надо вдовому человеку. Да смотри не забудь, а то велю силой привести.
Незадолго перед тем он и верно овдовел. Забил, сказывают, свою жену. Девушкам, которые попригожее, да и молодым мужним женам чистое горе: какую углядит, ту и тащит к себе. Ну, шарлова жена, конечно, не пошла, мужу сказала. Тот загорячился, к самому Зотову побежал жаловаться:
– Как он смеет – это палач-то моей жене такие слова говорить. Я с ней в церкви закон принял, дитя у нас есть.
Говорил по-нашему-то плохо. Только и можно было разобрать – закон да закон. Зотов слушал-слушал, но ничего. То ли нужен ему был этот художник Шарло, то ли стих добрый нашел. Погрозил только тростью, да и говорит: