Спор о стихах - Текст произведения, страница 2
– Еще бы! Трезвый не всяк к твоей стойке подойдет. Цены-то у тебя, как хорошая собака. Вот попадет закваска, тогда и пошел-гуляй, Маша, пока воля наша. До последнего, значит, грошика. Хо-хо-хо... А ты и от закладу, небось, не откажешься? Верно? С ломбардом конкуренцию ведешь и патента не выбираешь... Хо-хо-хо... А Кузька твой что делает в кабинетах-то?
– Да и что тебе беспокоиться? Ломтик потоньше пустишь, копейку, где можно, подкинешь, и набежит. Еще как набежит-то!
Такую "прозорливость отцов", разумеется, перекрыть было нечем – сами были жулики первостепенные и буфетчик "добавлял", не забывая добавить "соответственно".
"Нужнички", по мягкости сердечной, протестовали – внутри себя, конечно, – против спаивания народа и мрачно декламировали: "По русскому, славному царству"... Но сами в мужской своей части нередко подходили к стойке или "требовали за отдельный". Уходили после этого не совсем на твердых ногах, с трудом заканчивали словесное ратоборство с понтийскими Пилатами и лукавыми Иудами, которые "Христа своего рас-с-п-пи-нают, отчизну свою прод-д-дают".
Зато в купеческих дачах на праздничную "работу" буфета смотрели с явным удовлетворением. Даже с гордостью.
Вон в крайней Выборовской даче сидят на террасе двое около неизменного самовара. Оба толстые, с облезлыми уже головами и опухшими ногами. Та только и разница, что у одного бороденка вроде насмешки, а у другого широким седым веером.
– Наши это... Мельнишные... От людей не отстанут... Ухом землю достанут...
– Гляди-ко, алафузовские... Лыка не вяжут, а на железную дорогу драться лезут.
– Ничего не выйдет, – вздохнула широкая борода и пояснила: – Эта черная копоть – железна-то дорога, не очень драться охоча. Все у них уговоры да шепоты. Против хозяина настроить – это их поискать, а чтобы драться, стенка на стенку, – этого нет. В кишках, видно, силы не имеют.
– Приказчиков нонешних тоже не хвали, – откликнулся другой. – У тятеньки вон, покойника, – боец к бойцу приказчики-то были. Посмотреть любо. А ныне что? Назгальный народишка. Надели брючки да книжку и читают. Приказчичье это дело, скажи, пожалуйста... а? Вон у Щербакова в магазине-то до чего дошло. Политики оказались. Конфуз старику-то, Григорь Гордеичу. Он там в Екатеринбурге сном дела не знает, что у него сынки в Камышлове устраивают.
– Это все Евгении Егоровны братец развел около себя. Он все. Послали тоже из Екатеринбурга подарочек. Наденут очки-то с молодых лет да и мудрят.
– Тоже и Щербаковы братья по за глазам у старика сверх голов умничают – эких людей на службу принимают.
– Образованные! Не старое, говорят, время – в ухо не съездишь, надо по-другому обращение иметь с рабочими.
– Вот и дошел Николай-то... Застрелился... Как офицер какой, даром, что они старого обряду купцы. Старик-от, слышь, поучил его хлыстиком маленько. Николай не стерпел... По-благородному выходит – пулю в лоб, а отца оконфузил...
– Дело тут семейное, не наше... Только вот неймется молодым-то. У Козырицкого опять какой-то появился... ссыльный, говорят. Видел? В синей рубахе ходит... при галстуке...
– Так то сапожник... по уголовному делу сослан... таких бояться нечего.