Спор о стихах - Текст произведения, страница 8
Гимназистка между тем продолжала выкрикивать о довольно странном, но безусловно патриотическом желании старшего сына.
Хочется погреться в сече, средь огня,
где кружатся пули – майские жуки,
как ежи, щетинясь, высятся штыки...
Это бестактное размусоливание войны, когда чуть не в каждой рабочей семье она уже болезненно чувствовалась в виде потери или увечья кого-нибудь близкого, вызвало возмущение. В задних рядах начали ругаться в открытую:
– Погреть бы тебя, толстомясую, в этом месте, запела бы!
– Ежиком-то таким в брюхо двинуть!
– Берегись, жуки летят! – весело крикнул подросток и звонко засвистал "по-жуланьи".
Чтица оборвала на половине строки и быстро сунулась за кулисы.
Самый строгий ревнитель общественных нравов города, акцизный чиновник не мог дальше терпеть такого "хамского отношения" со стороны публики и встал.
– Господа! Прошу прекратить неуместный шум и посторонние разговоры и тем более свист в театральном зале.
– Ты и не разговаривай, – откликнулся синеблузник.
– Господин сапожник Подпорин, – язвительно подчеркнул первые два слова акцизник, – во-первых, не обращайтесь ко мне на ты, – я вам не сват и не брат, а во-вторых, не распространяйте клеветнических слухов о нравственности девиц, которые против вас высоко стоят.
Выслушав эту рацею, Подпорин поднялся, снял фуражку и под смех окружающих проговорил:
– Извиняюсь, ваша монопольная светлость восьмого разряда!
– Это что? Оскорбление? Будьте свидетелями, господа... Я вам этого не оставлю. – Обращаясь к сапожнику: – В суде ответите.
– Так и в суде скажу. Учили, мол, меня в солдатчине титуловать полным званием, вот я и титулую. Чего в табели нет, сам придумываю. Поблагодарят за это, больше ничего не будет.
Рабочие хохотали, акцизник исступленно визжал:
– И за клевету... тоже ответишь.
– За какую?
– Про воспитанниц местной женской гимназии... Все... слышали. Будьте свидетелями... Не отопрешься...
– Дура, так она же сама объявила, что четырех родила. Я и спросил – как. В остальном мне дела нет... Пусть хоть все купецкие девахи по пятнадцати родят. Пусть всех на войну отправляют... Препятствовать не стану... Только бы наших детей не трогали.
– Вот, вот... Правильно говорят.
– Своих, небось, при доме держат, а наших гонят. Вшей кормить... да уродов делать...
– Перестаньте, господа! – высоким голосом крикнул учитель мужской гимназии, прижав руку к виску. – Как вам не стыдно, наконец! Юную артистку чуть не до обморока довели...
В передних рядах шло шушуканье. На сцену уже раз выбегал вертлявый конферансье, но, бестолково посовавшись в стороны, исчез. Теперь он снова выбежал и шептал что-то, наклонившись к рампе. По рядам прошло: "Доктора, доктора! Илья Петрович, скорее идите".
Слышно было, как шарообразный доктор в просторном летнем костюме отказывался:
– Я ведь по тюремному ведомству. Не привык с девицами... У нас там по-другому.
Все знали, что у него обращение с больными "вовсе по-другому", но выбора не было, и тюремный доктор, раскачиваясь на ходу, потащил свое обширное брюхо за сцену. Поднялся и полицейский надзиратель со своей "половиной". "Половина", надо думать, была удовлетворена до отказа "скандалом с воображулькой" и теперь хотела взглянуть на "поверженную в прах". Ну, и нельзя же его одного к обморочной девице допускать.
За полицейской парой за сцену ушло еще несколько женщин, и занавес закрылся.