У старого рудника - Глава 3

– Кожа к костям присохнет, как из куреня воротишься. Заморил нас всех дедушко. Ему бы только работай, а похлебать одной поземины, да и то не досыта. А ему одно далось: "Робь, не ленись! Урежу вот бадогом-то! Не погляжу на отца с матерью!"

Положение подростков и особенно молодых женщин, которых "таскали в лес с пеленишными ребятами", было, действительно, крайне тяжелое, и только суровая власть старшего в семье могла удержать от распада эти семейные коллективы углежогов.

О положении наемных рабочих – хоть редко, а все-таки это бывало – едва ли надо говорить. Таким горемыкам приходилось жить впроголодь, в самых первобытных условиях и "ворочать вовсю", а плату тут ужать умели.

Жили углежоги своей особой, замкнутой жизнью, "знались и роднились" преимущественно с такими же углежогами. Да надо сказать, что и девушки "со стороны" редко по доброй воле выходили замуж в семьи таких углежогов, – на каторжную куренную работу.

С одним из подобных семейств мы "приходились в родстве", и мне изредка случалось видеть вблизи их домашнюю жизнь. Дом был довольно просторный, с "горницей, через сени". Горницей, однако, не пользовались. Там даже печь не топили, чтоб "ненароком не заглохло имущество в сундуках". С едой туда тоже нельзя было входить, – еще мышей приманишь! Пол был устлан половиками трех сортов (по числу невесток в семье), но сверх половиков были набросаны рогожи. В горнице стояли три кровати "в полном уборе", но никто на них не спал, шкафы с посудой, которой никто не пользовался, и сундуки тремя "горками". Все это было своего рода выставкой, показом, что "живем не хуже добрых людей", единственной утехой женщин, которым пришлось жить в этом унылом доме.

Безвыездно жили в доме лишь старуха – мать хозяина – да его жена. Они "управлялись по хозяйству", водились с малышами, которых еще нельзя было брать в курень, и пекли хлеб для работавших в курене. Раз или два в неделю, в зависимости от погодных условий, за хлебом приезжали. Тогда же увозили какой-нибудь приварок: сушеную рыбу, крупу.

Когда вся семья собиралась домой, ютились в "жилой избе", которая тогда становилась не лучше куренной землянки.

Непривычным казалось наблюдать в этом доме необыкновенную строгость. Не только малыши и женщины были запуганы, но и взрослые женатые сыновья со страхом поглядывали на отца, спрашиваясь у него даже в бытовых мелочах.

Старик был именно тот хозяин, "который заморил всех на работе", чтоб в результате иметь необитаемую "горницу с имуществом" да полный двор скота.

Странно было, что этот суровый старик имел все-таки слабость. Ежегодно из своего конского поголовья он продавал одну или две лошади и покупал "необъезженных степнячков". Может быть, и здесь был скопидомский расчет купить "по круговой цене" редкую лошадь, но старик сам объезжал новокупок и обращался с ними куда ласковее, чем со своими семейными. Этой слабостью порой "спасались". Чтобы отвлечь внимание старика либо просто выжить его из избы, которая-нибудь из снох скажет:

– Тятенька, а Игренька-то ровно оберегает заднюю левую?

– Замолола! Кто тебя спросил? – цыкнет старик, но сейчас же спросит: – Кою, говоришь, оберегает? – и, получив ответ, сейчас же уходит к лошадям. Оттуда уж он не скоро вернется.