Уральские были - Из заводского быта - Расчеты по мелочишкам

Начало зимнего вечера. Мать только что окончила "управляться" с коровой и зажгла огонь. Окна по заводскому обычаю закрыты ставнями.

Слышится осторожный стук. Мать и бабушка тревожно переглядываются. Одна подходит к окошку и кричит через двойные рамы:

– Кто, крешшеной?

– Отвори, Петровна. Поговорить надо.

По голосу слышно, что это соседка, по уличной кличке Сануха Турыжиха.

Бабушка все же еще раз спрашивает:

– Сануха, ты?

Мать поспешно идет во двор, и вскоре обе входят в избу.

Сануха, видимо, чем-то взволнована и начинает шептаться с матерью и бабушкой.

Меня отгоняют, но я слышу повторяющиеся слова: кольцо, царь, письмо. Любопытство возбуждено до крайности, но мать и бабушка выпроваживают меня в горенку. Мать даже зажигает там огонь и дает мне "смотреть картинки" – любимую книгу "Луч".

Однако картинки на этот раз меня не привлекают, и я в дверную щель слежу за тем, что делается в кухне.

Сануха из-под шали вытаскивает какую-то смятую бумажонку, сует матери и шепчет: "Вот прочитай-ка, Семеновна".

Мать у меня по улице слывет грамотейкой.

Она развертывает бумажку и начинает шепотом разбирать слово за словом.

Сначала идут ругательства, которые, однако, мать, к моему удивлению, прочитывает без пропусков, и, строгая ко всяким "цамарским" словам, бабушка на этот раз слушает без возмущения.

Дальше начинаются угрозы: "переломать ноги, разбить башку, ссадить в домну".

Женщины в ужасе. Забывают обо мне и уже говорят полным голосом.

Из разговоров узнаю, что письмо вытащено Санухой из воротного кольца у дома заводского надзирателя – по прозвищу "Царь".

Ходила вечером за водой и увидала – в кольце что-то белеется. Думала – платок, а оказалось письмо. Из любопытства вытащила письмо, и теперь получилось трудное положение. Нести обратно – можно попасться, а не снести – значит огневить тех, кто писал письмо.

Все трое оживленно обсуждают, как быть, и попутно делают догадки: кто это писал. Оказывается, сделать это мог чуть не каждый грамотный рабочий, так как Царь всякому насолил. Кончается тем, что бабушка решает: "В железянку бросить – и делу конец. Ежели получит, лучше не будет, а ежели накроют, так это – собака – и заслужил".

И письмо летит в железную печку, которая с начала вечера топится.

Сануха, получив напутствие: "Чтобы ни гугу! молчок об этом деле!", уходит. Мать с бабушкой продолжают разговаривать о письме.

Гудит вечерний свисток. Вскоре по ставню два резких отчетливых удара: отец пришел. Мать, не спрашивая, бежит отворять калитку.

Пока отец раздевается и отмывается, ему рассказывают о письме.

Отец матерно ругается по адресу Санухи: "Колоколо ведь!" – и садится за стол. Через некоторое время он, однако, вполне одобряет решение сжечь письмо.

– Ладно и так. Нечего упреждать-то. Сторожиться будет. А накрыть давно пора. Этакую собаку жалеть не будем. Нашелся бы только добрый человек.

И "добрые люди" находились, хотя и не часто. Разыскать их не удавалось, так как каждый рабочий и мелкий служащий, если даже подозревали его, старались не подвести других.

Расправа обыкновенно производилась зимой по вечерам, в то время когда заводской администрации приходилось являться на завод к ночной смене. Шли по гудку – в шесть часов вечера, когда зимой уже темно. Старались выходить с попутчиками – рабочими, чтобы иметь поддержку или по крайней мере свидетелей.