Покосные участки в Сысертских заводах, как уже упоминалось вначале, были чуть ли не главной основой заводской кабалы.
Рабочий, имевший клочок покосной земли, старался использовать его для ведения хозяйства, в котором большинство рабочих видело единственную возможность стать независимыми от заводского начальства.
– Сам себе хозяин. Не кланяйся.
– Хоть и прогонят, так есть за что держаться.
– Да вон Гусак росчисть себе загоил, дак ему теперь черт не брат.
– То-то и есть! Вот бы еще пахоты маленько.
– Костыльком с возу пахать будешь?
– Да уж нашли бы чем. Земли бы только дали!
Такие речи о преимуществах крестьянского хозяйства и мечты о своей пашне приходилось слышать нередко. Положение "сельских работников", которых земельная теснота загоняла в заводские рудники или заставляла всю зиму "робить на лошадях", как-то не замечалось. Видели одно – над крестьянином не могло измываться без конца разное заводское начальство, – и этому завидовали.
Такое отношение заводского населения к крестьянскому хозяйству побуждало большую часть рабочих стремиться к развитию этого хозяйства у себя. Чуть не у каждого рабочего имелась корова; многие держали лошадей, на которых кто-нибудь из семейных возил в течение большей части года разную заводскую "кладь".
Пахоты около заводских селений не было, но покосные участки имелись везде. Размер их был неодинаковый. В Сысерти это были небольшие клочки, на которых при хорошей траве ставилось копен двадцать – тридцать (сто – сто пятьдесят пудов) сена.
В Полевском и Северском покосные угодья были много обширнее. Там каждому домовладельцу отводилось по два покоса: ближний – верст за пять – десять и дальний – верст за пятнадцать – тридцать – тридцать пять. Ближние покосы были очень невелики. На них ставилось сена лишь на "первосенок", до санного пути. Дальние были довольно значительного размера. Сено там ставилось сотнями пудов.
Кроме того, у заводского населения была почти неограниченная возможность ставить сено по "чаще" и "росчистям". По "чаще" значило – по лесным лужайкам, которых можно было много найти в лесу. "Росчистями" назывались тоже лесные поляны, но такие, где уже издавна литовка и топор не давали разрастаться лесной поросли. Иногда на этих "росчистях" "подчерчивались" (подрубались со всех сторон) отдельные деревья, и "росчисть" постепенно доводилась до размеров очень большого покоса.
Заводское начальство, видимо, прекрасно понимало кабальное значение покосов и всегда "шло навстречу" населению, освобождая его от работы, когда оно "делало свой годовой запас". Тем более, что такая отзывчивость ровно ничего не стоила, а иногда даже вызывалась необходимостью частичного ремонта предприятия.
Ежегодно среди лета – на месяц, иногда на полтора – работа на фабриках прекращалась. Замолкал гудок, затихал обычный шум и лязг фабрики, и только доменные печи продолжали дышать огнем и искрами. Непривычно тихо становилось в заводе. Казалось, что завод умер. И вечерами тянуло взглянуть на дыхание доменной печи, чтобы убедиться, что жизнь в фабричном городке все-таки есть.
Отец, помню, терял от этой тишины сон и старался скорее уехать на покос.