Первого из владельцев Соломирских я не помню. Слыхал лишь, что он был из офицеров какого-то кавалерийского полка. Мастеровые звали его даже генералом.
Как кавалерист он больше всего возился с лошадьми, устроил даже конский завод, который после его смерти весьма быстро растаял. Дебош и пьянство были ему не чужды, но, видимо, была и "прижимистость", если он сумел прибрать к рукам все крошки, которые сыпались с пьяного турчаниновского стола, и передал своему наследнику свыше восьмидесяти частей владения.
Этому наследнику пришлось лишь закончить борьбу с последней Турчаниновой. Борьба была не особенно трудной, и Дмитрий Павлович Соломирский стал единственным владельцем заводов. Про него мастеровые говорили: "Митрий Павлыч у нас – душа-человек, только в заводском деле "тютя“". Добродушно-пренебрежительное отношение к нему сквозило и в заводской кличке – "наш Пучеглазик".
Этого дельца я стал знать, когда он уже был пожилым человеком с седыми, коротко подстриженными усами. Самым заметным в его наружности были обвислые щеки и вытаращенные глаза.
По одежде он ничем не отличался от служащего средней руки. Только фуражка с "дворянским (красным) околышем", которую он носил зимой и летом, была необычной в заводском быту.
Смолоду Соломирский жил вне заводов, но в пору моего детства он уже почти безвыездно сидел в Сысерти.
Летом разъезжал по своему обширному поместью с фотографическим аппаратом, ружьями и рыболовными принадлежностями. В наиболее красивых уголках Сысертской лесной дачи у него были "понатыканы" охотничьи и рыбацкие домики, и старик здесь жил созерцательной жизнью любителя природы, которому нет дела до рабочих, задыхавшихся в "огневой" и надрывавшихся в рудниках.
В зимнее время Соломирский редко выходил из своего довольно обширного дома, обращенного им в музей. Только доступа в этот музей не было. Потом оказалось, что он работал в области изучения пернатых Урала, а также как коллекционер.
Занимался Соломирский, как и полагается "добродетельному барину", благотворительностью, хотя справедливость требует отметить, что эта благотворительность была неприлично грошовой.
Строил хибарки старухам (старикам не полагалось) и усиленно возился с детским приютом, куда принимались только девочки – круглые сироты.
Этих сирот "воспитывали": учили грамоте, рукодельям, пению, чистенько одевали и готовили... в горничные для "хорошего дома". Шли, конечно, приютки и дальше по той дорожке, по которой обыкновенно направляли из "хорошего дома" молодых девушек.
Об этом знали все. Даже в заводских песнях соболезновали "милке-сироте с черными бровями", у которой "от Сысертских крутых гор путь на "Водочну“ [1] пошел".
Всего этого владелец заводов как будто не слышал и не знал, оставляя "сироток" в прежних условиях.
Но это не все. Было еще одно, что делало этого внешне "благодушного" старика вреднейшим человеком для заводского предприятия и связанного с этим предприятием населения.
[1] - Улица притонов в Екатеринбурге в дореволюционное время. (Прим. автора.)