В пасхальную ночь - Текст произведения
Безвыходная тоска этого церковного напева, кончающегося страстным криком мольбы, всегда захватывала Дуню. И ныне регент Кузьма не один раз высморкался и протер ребром ладони подглазицы, когда на фоне густого баса хлебопродуктовского бухгалтера из бывших дьяконов истомно взметнул ввысь тоску красивый девичий голос.
Кузьма – строгий регент. Считает ошибкой хвалить своих хористов, а тут не удержался.
– Ровно херувимы и серафимы, – и, злобно покосившись на редкую толпу старух и стариков, добавил: – Не по коню корм. Клячи глухие – что они разберут...
И Дуне обидно, что нет Гриши, нет близких подружек. Один Гераско Нагматуллин уставился на нее своими оловяшками. Не парень – чурбан осиновый. Иструх уж теперь, хоть и рыло наел. В женихи еще лезет...
Обида на редкую толпу старух, на Герасковы оловяшки еще больше усилила тоску церковных песен, когда Дуня пела их дальше.
Но самой Дуней завладела эта мрачная красота. Перестала замечать струю самогонного перегара, которую на высоких нотах густо выпускал всегда полупьяный бухгалтер-дьякон. Забылись старухи, Гераско. Казались перед глазами другие слушатели, для которых радостно петь. И в первом ряду Гриша...
После службы Дуня с бабушкой осторожно перебиралась через грязную церковную площадь. Во все стороны расползлись от церкви в густой весенней темноте мигающие огоньки "четверговых свечей"...
На крыльце ярко освещенной избы-читальни толпа молодежи. Слышатся смех, выкрики, шутки...
"Там он... Гриша, – уныло отметила про себя девушка. – Не придет послушать... все с комсомолом своим..."
И сейчас же, поймав эту невеселую думку, задорно сказала вслух:
– Подожди! В пасхальную ночь все-таки будешь меня слушать!
– О чем ты? – откликнулась старуха.
– Да так, бабушка... Вишь, греха не знают... Галдят да хохочут, когда люди от "страстей" идут...
– Ох, девонька, как только жить будем. – И старуха начала тянуть бесконечную нитку воркотни, где слышались антихрист и комсомол, церковь и колхоз.
Эта привычная Дуне нитка старушечьих дум только раздражала, толкала мысль в другую сторону, – туда, откуда слышался смех, где был Гриша. С ними ведь ей идти в жизнь, а не с этими отжившими старухами.
Что они понимают. Вся-то их радость дотащить до дому по грязи и потемкам непогашенную свечку...
И Дуня с досадой загасила свой ехидно подмигнувший огарок.
– Еще Гриша к огню разглядит. Смеяться станет.
В субботу с утра Дуня была на спевке. Вернулась домой как раз в то время, когда Гриша с киномехаником перетаскивали в боковуху тяжелые шкатулки.
Ласково сцепившись глазами с Гришей, девушка все-таки недовольно подумала:
"На что только бабушка пустила какого-то... Натопчут перед праздником".
Но непривычный вид груза заинтересовал ее, и она спросила:
– С чем это приехали?
– С передвижкой, гражданочка, – приветливо откликнулся на певучий голос киномеханик, с трудом выволакивая ноги из месива грязи.