За советскую правду - Из-под генеральского глаза

Около трех часов к постоялому подъехал земский ямщик, узкобородый человек с мягким говором выходца из средней полосы России.

Оглавление: https://freesbi.ru/book/5307-pavel-bajov/za-sovetskuyu-pravdu/

Пара лошаденок, ободранная кошевка. Дорожная шуба для пассажира. В углу какой-то старик в зипуне и огромном малахае с напуском по-казахски.

Ямщик осведомляется у "господина-пассажира", можно ли провезти "старичка".

– Свойственник будет – к дочке пробирается.

– Мне не помешает, – говорит Кирибаев, укладывая свой багаж.

Дорожная шуба пригодилась. Ее надел старик.

– В лучшем виде доедешь, – говорит ямщик.

Зазвенели колокольцы.

На улицах безлюдно. Лишь около собора длинный хвост очереди. Голова уперлась в каменный домик, над которым подлинный обломок царского прошлого – зеленая вывеска казенки с белыми буквами.

Уж не она ли подсказала сибирскому правительству выбрать зелено-белый цвет для своего знамени?

Казенка работает усердно – торгует с восьми утра до десяти вечера, но почему-то торговля ведется из одной лавки.

Кирибаев пытается разузнать у ямщика, почему такой порядок получился. Но тот отвечает неопределенно:

– Берегуться, може. Кто их знает! Маята народу. В Омском вон из камитетов торгуют, – с завистью прибавляет он.

Кирибаев вспоминает "демократическое достижение" Омска – торговлю водкой из домовых комитетов – и улыбается в воротник шубы. Вслух сочувственно говорит:

– Да, у них хорошо; только вот дороже.

– Много ли! Два рубля на бутылке берут. А удобство-то какое! Да хушь три возьми – только без очереди.

При выезде из города, у последней хаты, люди с винтовками.

Старик беспокойно завозился, распахнул шубу, бормочет:

– И куды оно запропастилось?

– Не беспокойсь, не спросют. Знакомцы тута, – успокаивает ямщик.

Из домика выходит человек в черном полушубке и папахе, вроде грачиного гнезда. Кричит:

– Гриньша, это што же ты сам?

– В разгоне все. Да и дело есть.

– За ханой, знать?

– Может, и будеть, – улыбается ямщик.

– А эти кто?

– По прогону едуть. От земства.

– Ну, айда. Заворачивай буде на обратном.

– Не без этого.

Опять запозванивали колокольцы, и кошевка стала нырять из ухаба в ухаб.

Степь, казавшаяся равниной с площадки вагона, теперь изматывала своей неровностью. Лошадям тяжело. Ямщик то и дело кричит:

– Ну-к вы, ахуны, играй ногами веселея!

Кирибаев силится вспомнить, где он слыхал такое необыкновенное применение слова "ахун" (мусульманский богослов, мулла).

"В Казанской если – речь не та. Где-нибудь под Тулой, либо в Рязани".

Потом спрашивает:

– Вы откуда будете?

Ямщик оживился.

– Рязанские мы... Данковского уезда... Именье там князя Урусова. Богатимое. Слыхали, може?

Начинается обычный для большинства переселенцев Сибири рассказ о местах своей родины.

Кирибаев не слушает. У него теперь другое в голове: за кем Дон? Его верховье?

Угрюмый старик зато разговорился.

Он сказался туляком, Епифанского уезда. Соседи, значит.

Замелькали в разговоре названия городков и больших сел, вплоть до станции Ряжск, которую оба переселенца помнили и теперь, через десятки лет после того, как там "парился" их переселенческий поезд.

К вечеру потеплело. Полетели белые пушистые хлопья. Лошаденки совсем притомились и еле тащили кошевку. Встречных – ни одного человека.

– Не ездиют к нам вечером – боятся, – говорит ямщик.

– Чего боятся? – спрашивает Кирибаев.

– Неприятностев много. Обыски там, бумажки требуют. Забыл – садють... Кому охота?

– Это верно, – соглашается старик, – строгостев много. Только не к чему это.