За советскую правду - У хозяина не последнего дома

Холодная изба, набитая до отказа. Ходят взад и вперед, впуская клубы белого морозного воздуха на лежащих тут же у порога людей. Накурено "турецким из своих огородов". Горит малюсенькая лампочка ярким беловатым светом.

– Ишь богачье – скипидарь жгуть, – замечает привезший Кирибаева ямщик.

– Будь он неладен. Погляди – сажа полетит. Весь потолок испакостили – не домоешься, – откликается хозяйка.

– Не карасин, известно, а супротив масла все лучше.

– О карасине, видно, не поминай. До лучины достукались с войнами-те. В городу лучина пошла. Из урмана возят. Там хватит.

– У нас хватит, – подтверждают сидящие за столом урманцы.

– Сейчас вон везем два воза. Лучина первый сорт.

Кирибаев пробирается к столику, где сидит человек с книгой.

Тот неохотно берет "прогонную", долго рассматривает надпись, потом лениво записывает и кричит:

– Ванятка, кому за очередь?

– А куды? – отзывается с полатей ребячий голос.

– На урман.

– Мыльникову, кажись.

– Ну-ка, сбегай. Скажи, утречком штобы.

С полатей выбирается мальчуган, напяливает полушубок, схватывает шапчонку и хлопает дверью.

Минут через двадцать, когда Кирибаев только что пробрался к чайному столу, пришел Мыльников. Началась руготня, счет очередей. Выплыл какой-то поляк ("Лучше моего живут!") и однолошадный чувашин ("я виноват, что он завести не может?"). Много раз упоминается хана, но кончилось тем, что Мыльников согласился.

– Кого хоть везти-то?

– А вон, – указывает нарядчик.

– Поклажи-то много?

– С полпуда не будет, – успокаивает Кирибаев.

– Ну, так завтра на свету приеду. А то ко мне пойдем. Все равно где спать. У меня, поди, лучше будет. Бабы самовар ставили, как пошел.

"Хуже не будет", – думает Кирибаев. Вылезает из-за стола и начинает одеваться.

– Все-таки выгадал, – шутил нарядчик.

– Выгадаешь у вас! Ханой подмочены – не просушить, – огрызается Мыльников.

Идти недалеко, но тяжело барахтаться в длинном тулупе по незнакомым тропинкам, занесенным снегом.

Изба у Мыльникова просторная, но тоже холодная. Есть горенка, дверь в которую на зиму заклеена. В углу – кровать с занавеской. По стенам "победительные" картины, еще от времен японской войны. На столике под зеркалом несколько книжек и желтая стопка газет "Барабинская степь".

"Ловко придумали заголовок. Надо бы прибавить – "зимой“", – улыбается про себя Кирибаев и берет верхний листок газеты.

Захлебываясь от восторга, газета сообщает о захвате Перми и победах "нашего талантливого молодого генерала Пепеляева".

– Хорошо пишут, – говорит Кирибаев.

– Пишут-то хорошо. Ну, только...

– Что?

– Не выходит толком.

– Как не выходит! Вот Пермь взяли, Вятку возьмут, а там и Москва.

– Скоро сказка сказывается... Далеко до Москвы-то. Пока до нее доберешься, дома не способишься, – уныло отвечает Мыльников.

– Что так?

– Недостатки-то наши. Чего не хватает, – все правительство завиняют. Известно, темный народ. Им все сразу подай. Ситцу вот нет, железа, керосину...

– Ситцу? Да в Каинске на базаре сколько хочешь.

– По пятнадцати рублей немного укупишь. Хлеб-от почем? Знаете?

– Какой это ситец! – вмешивается в разговор жена Мыльникова.

– Званье одно, а не ситец. Разве такой из России шел?..

Старуха мать тоже не остается безучастной.

– Довоюются, что нагишом ходить будем. Вишь, у нас робятье голопузые ходят. А ведь дом-от у нас не последний!