За советскую правду - Федосьина вера

Уже после того как Кирибаев с ямщиком поочередно поели похлебки из "мирской" чашки и напились сусла, старик еще долго жаловался на "проклятый вурман" и расписывал "новые места" где-то за Бией.

Парень-возница давно всхрапывал, староста тоже казался спящим, но Кирибаев, измученный дорогой и поминутно кашлявший, все-таки поддерживал разговор.

Занятной казалась самая форма речи старика.

К основному русскому говору пристали мягкие окончания южанина. Украинские слова: шо, мабуть, троху – переплетались с польскими: агрест (крыжовник), папера (бумага). Тут же тяжело брякало сибирское: сутунок (отрезок тяжелого бревна), шабур (верхняя одежда). Немало влипло и от церковной книги: молодейший, тонейший, беси, еретики.

Забеспокоился в люльке ребенок. Мать укачивает, вполголоса приговаривая:

Кую ножки,

Поеду у дорожку,

Поеду до пана...

Куплю барана.

Панасейке – ножки,

Панасейке – рожки

И мяса трошки...

– Листька, иди до мене! – кричит из-за двери старуха.

"Нельзя, видно, ночью ребенку песню петь", – догадывается Кирибаев.

– У, старая! Когда только такие переведутся!