За советскую правду - Белоштанское житье

– По грехам это, – вмешивается мать. – Кому и меньше. Танцують воны, поють, поп и началит, – поясняет она, указывая на улыбающихся "грешниц".

Видно, все-таки, что к поповскому началению относятся здесь не очень строго.

Договорившись о плате за квартиру и стол, Кирибаев идет в свою клетушку, где уж дрожит и гудит теплуха, набитая кедрачом.

– В баню бы теперь, – говорит Кирибаев.

– Я ж велел девкам вытопить. Скоро сготовять, – отвечает хозяин. Потом кричит в избу: – Келька, бежите до Андрейка. Можеть, воны с нами пойдуть.

Староста суетится, предлагает сбегать за дорожным мешком Кирибаева.

Попечитель школы остается, он собирается тоже идти в баню.

– Полечим вас, восподин вучитель, – улыбается он. – По-нашему. Докторов здесь нема, а вон какие здоровые, – указывает он на себя и хозяина.

Оба заливисто хохочут своему огромному телу и крепкому здоровью.

Пришел третий, которому в дверях тесно. Это брат хозяина Андрей – лучший медвежатник и ложечник в селе. Веселый человек, который начинает знакомство вопросом:

– Может, у вас покурить есть, восподин вучитель?

Для Кирибаева это больной вопрос. Третий день уже он не курит. Дорогой купить было негде, а в Бергуле достать оказалось невозможным.

Узнав, что табаку нет, Андрей оживленно говорит:

– Так я же свой принесу. Изрубим здесь.

Он поспешно уходит и скоро возвращается со свертком каких-то половиков. В свертке мокрая махорка. Ее сушат над теплухой. Рубят топором, и все четверо начинают жадно курить. Шутят.

– Теперь к вучителю заневоль побежишь. Досыть покурим. Хо-хо!

– Бабам недоступно... попу ходу нет...

Которая-то из девиц кричит через дверь:

– Батя, байня сготовлена.

Кирибаев надевает свою нижнюю шубейку. Хозяин берет и верхний тулуп.

– Тоже погреть надо с дороги, – поясняет он.

Через просторный скотный двор проходят на берег Тары к низенькой толстостенной постройке.

Правый берег Тары сплошь зарос кустарником. Из-за него видно все то же смешанное редколесье – урман.

Попечитель указывает рукой на восток.

– Так пойдешь – у Томск выбегишь. Триста верст.

– Там вон (северо-запад) Киштовка будеть. Ича. Остяцкое.

– Ежели прямо – ни одного жила не будеть.

– По край свету живем, – хохочет Андрей.

Просторная баня топится по-черному. Едкий дым лезет в глаза. Усиливается кашель.

– Без слезы не байня, – шутят бергульцы.

Задыхаясь от дыма, "вучитель" все-таки лезет на полок. Попечитель школы усердно нахлестывает изъеденную "вучителеву" спину, а "Костька" поддает жару.

Дышать нечем. Кирибаев пробует спрыгнуть на пол, но вмешиваются огромные руки Андрея, которые крепко держат "вучителя"...

Очнулся на береговом снегу Тары. Двое раскрасневшихся нагих мужиков ворочают в снегу щуплое "вучителево тело". Как только заметили, что он открыл глаза, сейчас же подхватили и опять в жар.

Опять дышать нечем. Снова обморок.

Очнулся на этот раз в своей кровати. Около стоят те же два мужика в бараньих тулупах, накинутых на голое тело. Один сует в руки "зингеровскую" кружку.

Кирибаев жадно припал, но сейчас же захлебнулся и заперхал. Вонючая жидкость обожгла горло.

– Пейте усе, пейте усе, – настаивает Андрей.

Учитель делает еще один большой глоток и окончательно отстраняет кружку.

Андрей с сожалением смотрит на жидкость в "мирском сосуде" и говорит:

– Хана ж первак. Крепка, знать?