За советскую правду - Урманская артель

В конце марта, по самой последней дороге, пришло разрешение организовать артель кустарей. Привез его Омелько. Он же привез и свежие новости.

– Хозяина постоялого двора Киличева расстреляли. Пятерых солдат – тоже.

Делами на фронте не хвалятся. "С фланку будто обошли красные".

Офицерия вовсе обалдела от пьянства. Двоих нашли мертвыми у городской рощи. Похоже, что убили друг друга... У обоих шашки в руках. Наганов все-таки нет.

– Пора начинать? – спрашивает Кирибаев.

– Не, где ж теперь. Видно, далеко. Подождать до пасхи, – наперебой говорят "артельщики", которых набралось в учительской квартире свыше десятка. Большинство приезжие из других селений: Ичи, Биазы, Межовки, Остяцкого.

Связь налажена хорошо. О приезде Омельки узнали в тот же день и на другой уж явились на собрание.

Недаром бергульцы с "вучителем" разъезжали "по гостям" каждый праздник.

Обыкновенно "вучителя" привозили в школу – к соседу; а возница – Андрей или Омелько – искал квартиру, "где лошадь поставить".

Только в одной школе сидела учительница, которую можно было считать постоянной работницей школы.

В остальных набился разноплеменный сброд, в большинстве из уклоняющегося или даже беглого офицерства. Какой-то обрусевший чех Роберт Берзобогатый, поляк Адамович, полуидиот Поркель, белорус Мацук. Тут же круглая фигура коренного "нижегорода" с круглым же именем – Иван Колобов. Фамилия Кирибаева кстати подошлась, чтобы картина тогдашнего сибирского учительства стала еще пестрее.

Легче всего сошлись с Мацуком. У него в квартире оказались тисы и разные принадлежности паянья и луженья. Учитель чинил замки, лудил самовары. Это уж почти решало дело.

Случайное совпадение его фамилии с фамилией начальника штаба одной из уральских дивизий еще более облегчило сближение. Мацук имел основание думать, что это его старший брат, бывший офицер, оставшийся на "той половине".

Оброненная Кирибаевым фраза о начальнике штаба, видимо, сильно взволновала парня, но, как человек с хитринкой, он сначала захлопотал об угощении. Добыл ханы: "скорее-де проболтается". Кирибаев выпил чашку и охотно "разболтался".

Мацук, в свою очередь, рассказал о своей рассыпавшейся семье. Старик отец с младшим сыном отстал от беженского поезда где-то под Москвой. Сестер учительниц эвакуация четырнадцатого года застала в Ростове. Старший брат был в армии на Кавказе. Сам он с матерью докатился до Барабинска. Работал там три года в железнодорожных мастерских, а теперь убрался в урман – от мобилизации. Колчаковщину раскусил, но боится и "дикости красных".

Рассказ Кирибаева о брате послужил последним толчком, чтобы окончательно поставить парня на советскую сторону.

Гармонист, балагур и песенник, Мацук оказался незаменимым работником среди молодежи. Был он потом и дельным начальником отряда.