У всех нас матери не спали.
Встретили "горяченько", но вовсе не так, как мы ждали. Отцов у нас с Петькой не оказалось дома. По первым же словам мы поняли, где они.
Матери даже не спросили, как бывало раньше, когда мы опаздывали: "Что долго? Где шатался? Куда носило?", а сразу перешли к приговорам.
– Я тебе покажу, как за большими гоняться! Будешь еще у меня? будешь? будешь?
– Больших угнали, а ты куда полез? Тебя кто спросил? кто спросил? кто спросил?
– Стражники наряжали? наряжали тебя? наряжали?
– Будешь помнить? будешь помнить? будешь помнить?
Вопросы, по обычаю тех далеких дней, подкреплялись у кого вицей, у кого голиком, у кого отцовским поясом. Мы с Петькой орали на совесть и отвечали на все вопросы, как надо, а терпеливый Колюшка только пыхтел и посапывал. За это ему еще попало.
– Наказанье мое! Будешь ты мне отвечать? Будешь? будешь? Слышь, вон Егорко кричит – будет помнить, а ты будешь? А, будешь? Смотри у меня!
После расправы я сейчас же забрался на сеновал, где у меня была летняя постель.
Петька со своим старшим братом Гриньшей тоже спали летом на сеновале. Постройки близко сходились. У нас был проделан лаз, и мы по двум горбинам легко перебирались с одного сеновала на другой. На этот раз Петька перелез ко мне и зашептал:
– Гриньша тут. Спит он. Потише говори, как бы не услышал. Про Вершинки-то сказал?
– Нет. А ты?
– Тоже нет. Тебя чем?
– Голиком каким-то. Нисколь не больно. А тебя?
– Тятиным поясом. В ладонь он шириной-то. Шумит, а по телу не слышно. Гляди-ко у меня что! – и Петька сунул что-то к самому моему носу.
По острому запаху я сразу узнал, что это ржаной хлеб, но все-таки ощупал руками.
– Этот – большой-то – мне Афимша дала, а маленький – Таютка. Она с мамонькой в сенцах спит. Как я заревел, она пробудилась, соскочила с кошомки, подала мне этот кусок: "На-ка, Петенька!", а сама сейчас же плюхнулась и уснула. Мамонька рассмеялась: "Ах ты, потаковщица!" Ну, а я вырвался да деру. Под сараем Афимша мне и подала эту ломотину. Ишь, оцарапнула – это так точно!.. Еще, может, покормят. Не спят у нас. Ну, не покормят – мы этот, Таюткин-то, съедим, а большой тому оставим. Ладно?
Мне стало завидно. Ловко Петьке! У него четыре сестры. Таютка вовсе маленькая, а тоже кусочек припасла. А меня и не покормит никто!
Но вот и у нас во дворе зашаркали по земле башмаками. Петька толкнул меня в бок:
– Твоя бабушка вышла!
Смешной Петька! Будто я сам не знаю. Шарканье башмаков затихло у дверей в погребицу. Скрипнула дверка. Минуты две было тихо, потом послышался голос:
– Егорушко! Беги-ко, дитенок!
Да, бабушку тоже неплохо иметь!
Петька шепчет:
– Ты еще попроси! Не наелся, скажи. А сам не ешь! Почамкай только. Она не увидит.
Быстро спускаюсь с сеновала и подбегаю к погребице. Бабушка нащупывает одной рукой мою голову, а другой подает большой ломоть хлеба.
– Поешь-ко, дитятко! Проголодался, поди? Шуточно ли дело – с одним куском цельный день. Да не поворачивай кусок-от. Так ешь.
По совету Петьки, я начинаю усиленно чавкать, будто ем, и в то же время спрашиваю:
– Ты, бабушка, видела мою рыбу-то?
– Видела, видела... Хорошая рыбка. Завтра ушку сварим.
– Окуня-то видела... большого? Еле его выволок. С фунт, поди, будет. Будет, по-твоему?
– Кто знает... Хорошая рыбка. Как у доброго рыболова.
– Чебак там еще... Видела...