Зеленая кобылка - Дома

– В сенцах-то, над дверкой, кусок тебе положила. Ты его возьми с собой, а утром съешь. Тихонько бери, не перевертывай.

– Со сметаной?

– Помазала, дитятко, помазала... Неуж одному-то внучонку пожалею... Что ты это! Что ты!

Я и без того знал, что бабушка не жалела. Очутившись в темных сенцах, первым делом полез рукой в левую штанину, чтобы остановить липкую сметанную струйку. Сметана будто ждала этого и сейчас же поползла еще сильнее во все стороны. Пришлось вытащить кусок и заняться настоящей чисткой – смазывать на пальцы и облизывать.

Тихо сидя на приступке, я слышал, как мама говорила:

– Из сыромятной кожи им надо карманы-то шить. Видела, как оттопырились? Чего только не набьют!

– Ребячье дело. Все им любопытно.

– А мнется что-то. Не говорит, где были. У Яковлевны-то эдак же. Знаешь ведь, он какой: не захочет, так слова не добьешься.

– Наш-то простой. Все скажет.

– Попытаю вот я завтра.

– Да будет тебе! Парнишко ведь – под стекло не посадишь.

Просто замечательная бабушка! Все как есть правильно у ней выходит.

Кусок с наддверья я снял и сложил с тем, что вытащил из-за пазухи. Теперь у меня четыре куска да оба кармана полны. Ловко! Куда только это? Изомнется, поди, в карманах-то... С ребятами надо сговориться, как завтра отвечать. С Петьшей нам просто, а вот как Кольшу добыть?

Через широкую щель забора поглядел к ним во двор. В избе все еще огонь. Колькина мать сидит за кроснами, ткет тесьму для вожжей. Спит, видно, Колька. В сенцах ведь он. Разве слазить? В это время у них скрипнула ступенька крыльца. Идет кто-то. Не он ли?

– Кольша, Кольша! – зашипел я в щель.

– Ну?

– Иди к нам спать! Петьша у нас же.

– Ну-к что, ладно. Мамонька до утра не увидит... – И Колька осторожно перелез через забор.

Петька был уж на нашем сеновале и встретил ворчаньем:

– Ты что долго? Разъелся без конца! Я уж давным-давно поел. Чуть не уснул, а его все нет! Достал хоть что-нибудь? Для того-то?

– Мы да не достанем! Четыре куска у меня. В одном кармане баранина с картошкой, в другом – каравай. Вот! – хлопнул я по карману.

– Молодец, Егорша! А я подцепил вяленухи два куска да полкружки горохового киселя. Тут, в сене, зарыл! Ну, хлеба не мог. Это так точно. Только и есть, что те два куска: Таюткин да Афимшин. Хватит, поди? Кольше вот не добыть. Плохо у них.

Колюшка, которого Петька не заметил до сих пор, отозвался:

– Картошка-то есть, поди, у нас. Семь штук в сенцах спрятал.

– Кольша! – обрадовался Петька. – Тебя-то и надо. Ты про Вершинки не сказывал?

– Нет, не говорил.

– Вот и ладно. Мы с Егоршей тоже не сказывали. Теперь как? Меня спрашивают, где были, а я и сказать не знаю. Про то, про другое говорю...

– У меня этак же. Мама спрашивает, сердиться стала, а я верчусь так да сяк, – отозвался я.

– Кольша, тебя мать-то спрашивала? Потом-то, как кормила?

– Спрашивала.

– Ты что?

– Ну-к, я сказал...

– Что сказал?

– Сказал... промолчал...

Это показалось смешно. Мы расхохотались. На соседнем сеновале завозился брат Петьки – Гриньша – и сонным голосом проговорил:

– Вы, галчата! Спать пора. Скажу вот...

Гриньша уснул, но мы уж дальше разговаривали шепотом. Сложили все запасы в одно место и уговорились завтра идти не рано, будто за ягодами.

Если будут спрашивать о сегодняшнем, всем говорить одно: удили у Перевозной горы, потом увидели – народ бежит, тоже побежали поглядеть, да на тракту и стояли. Ждали, что будет, а ничего не дождались. Так и не узнали. Говорят, кто-то убежал, его и ловили.