Зеленая кобылка - Выследили до конца
– Самоловы, поди?
Я обрадовался и принялся врать о крючках, но отец не дослушал:
– Ступай домой.
В голосе не было строгости, и я уже по-простому запросился:
– Я с тобой пойду!
– Нет, Егоранько, нельзя. Потом тебе скажу...
– Когда скажешь?
– Ну, когда надо, тогда и скажу. Ступай! Некогда мне. – И отец нахмурился.
Приходилось идти домой без удачи.
Петьки еще не было. Кольша спокойно сидел на завалинке у Маковых. Я сказал, что отец меня воротил, и в утешенье себе добавил:
– Обещался потом сказать.
– Ну-к, я говорил – скажут. Зря Петьша трепещется.
С этим я не мог согласиться. Когда еще скажут! Надо теперь узнать.
От Маковых вышел Илья Гордеич. Одет он по-праздничному, но как-то чудно: ворот синей рубашки расстегнут и торчит заячьим ухом, суконная тужурка надета в один рукав, левый карман плисовых шаровар вывернут, фуражка сидит криво и надвинута на глаза. Что это с ним? На ногах нетвердо держится! Когда напился? Сейчас трезвехонек был.
– Что, угланята [1], уставились? Пьяных не видали? – спросил Илья Гордеич и, пошатываясь, пошел вверх по улице.
Мы переглянулись и стали смотреть, что будет дальше. Пройдя домов пять, Илья Гордеич совсем по-пьяному затянул:
Ой-да, ой-да за горой,
За круто-о-о-ой...
Запыхавшись, прибежал Петька и стал рассказывать:
– Сеньшин отец с удочками пошел! В ту сторону... Понятно? Не поймаю ли, говорит, вечером ершиков, а у самого и червей нет и удочки у Сеньши взял. Рыболов, так точно... У вас что?
Мы рассказали. Петьку больше всего удивило, что отец у него напился.
– Вина-то в доме ни капельки. Знаю, поди. Выдумываете?
– Ну-к, гляди сам. Вон он у Жиганова дома куражится.
– Верно... Пошли, ребята!
Около камней у дома подрядчика Жигана стоял Илья Гордеич и громко спрашивал двух работников Жигана:
– Мне почему не гулять? Сенцо-то у меня видали? Что ему сделается, коли оно у меня под крышей... а? Слыхали про Грудки-то? Нет? Все зароды [2] в дыму. Не слыхали?
Со двора торопливо выбежал Жиган и, отирая руки холщовым фартуком, спросил:
– О чем ты, Гордеич?
– Тебя не касаюсь... С ними разговор.
Илья Гордеич, сильно шатаясь из стороны в сторону, пошел дальше и опять запел:
Ой-да, ой-да за горо-о-ой...
Жиган поджал губы:
– Напьются, главное дело, а тоже! Что он сказывал?
– Ну, выпивши человек... мало ли сболтнет... На Грудках будто сено горит.
– На Грудках?
– Все, говорит, зароды в дыму.
– На Грудках?
– Так сказывал... Пьяный ведь... Что его слушать...
– Тебе, главное дело, горюшка мало, что у хозяина на Грудках три зарода... Работнички!
Увидев нас, Жиган спросил Петьку:
– Был у вас кто нонче?
– Не видал.
– Говорил отец с кем-нибудь?
– Стоял давеча в заулке. Разговаривал с какими-то.
– С кем?
– Нездешние. По-деревенскому одеты. С вилами, с граблями... На паре. Пятеро их.
– Откуда ехали?
– С той стороны, – указал Петька.
– О чем говорили-то?
– Не слушал я.
– Ну и соседи у меня! Им бы, главное дело, худое человеку сделать! Про беду сказать – язык заболит! По пьяному делу разболтался, и то за счастье почитай. Чем, главное дело, я поперек горла людям стал? – И Жиган, потряхивая козлиной бородкой, побежал во двор.
Илья Гордеич между тем перешел на другую сторону улицы и остановился перед окнами чеботаря Гребешкова. Петька удивился:
– На что ему Гребешков сдался? Сам Гриньше говорил: "Берегись Дятла, наушник он, для виду только чеботарит".
[1] - Угланята (углан) — баловники, шалуны. (Прим. автора.) [2] - Зарод — стог, скирд сена. (Прим. автора.)