Угол возле двери внутри церкви. Решетчатое окно. На стене намалеваны бесы, которые волокут в пекло упирающегося грешника. Перед стеной лампада и аналой. Мужик спит. Бабка зажигает свечные огарки. Прохожий нетерпеливо ходит взад и вперед. Он то заглядывает в окно, то голову задирает кверху. Наконец берет аналой, подтаскивает его к окошку и примеряет то одним, то другим боком.
Старуха. И что ты, неспокойный человек, ходишь, толчешься? Ну зачем ты аналой с места на место воротишь?
Прохожий. К свечам поближе, бабуся. Я сейчас "двенадцать апостолов" читать буду.
Старуха. И то, читай! Глядишь, ночь пройдет быстро.
Прохожий (смотрит в окно). Уже проходит! Заря близко. (Подходит и осматривает наружную дверь. Подумав, осторожно задвигает засов.)
Старуха (с тревогой). Ты почто, человек, засовом торкаешь? Солдат услышит – рассердится.
Прохожий. Молиться буду, бабуся. Не люблю, чтобы во время святыя молитвы лишний народ толкался. (Прислушивается и громко вопит.) Помилуй мя, господи, и во благости своей прости мне прегрешения!
В дверь стучат прикладом. Голос за дверью: "Эй, там! Я вот во благости своей пущу пулю, тогда замолкнешь!"
Старуха (сердито). Ты, прохожий, молись тихо! Ты скромно молись. А то, как бык, рявкаешь. Пустой ты, я на тебя посмотрю, человек. Так... все зря суетишься.
Прохожий вынимает из сумки длинную веревку и старательно завязывает петлю.
Ну почто ты, скажи, из мешка веревку вытянул? Здесь не лабаз, не чердак, а церьква, место тихое. Ой, смотри, если ты что плохое задумал! На том свете взыщется! (Показывает на стену.) Глянь-ка, как они, черти, грешника в пекло тянут. Иной черт за руки тянет, иной за волосья. А он, видишь, не идет, упирается..
Прохожий. Бабуся...
Старуха. Ну?
Прохожий. Сделай божескую милость, помолчи хоть немного. Здесь не базар, а церьква, место тихое. А ты тарахтишь, как сорока (показывает на спящего мужика), вон человеку спать мешаешь. (Взяв веревку, уходит куда-то в глубь церкви.)
Старуха (дергает за рукав сонного мужика). Василий, а Василий!
Мужик (сквозь сон). Ну?
Старуха. Поди, Василий, глянь на прохожего.
Мужик. А что на него глядеть? Не картина.
Старуха. А он, Василий, не в себе, что ли. Все ходит, ходит, а сам этак руками, руками. Вот теперь веревку из мешка вытянул, петлю завязал и ушел. Как бы, думаю, греха не было. Еще возьмет да в храме и удавится.
Мужик (равнодушно). Пусть давится. Все равно хорошего житья нету. (Трогает себя за плечо.) Эк офицер меня нагайкой срезал! (Опускает голову.) Спи, баба! Заря близко. (Засыпает.)
Старуха (встает, подходит к окошку). И то, светает! (Смотрит в окно.) Батюшки, а солдаты-то, солдаты! Коней ведут... седлают... запрягают... Унеси ты, господи, эту нечистую силу! (Отходит от окна. Становится на колени и молится.)
Издалека доносится ржание коней, негромкие голоса. Сверху на веревке тихо опускается к полу пулемет. Пулемет ударяется об пол. Старуха оглядывается.
Увидев пулемет, бросается к мужику и будит его.
Быстро входит прохожий. В правой руке он держит наган, в левой – две коробки пулеметных лент.
Прохожий. Отползите в угол. Ну, дальше... Дальше... Сидеть смирно! (Поднимает пулемет и ставит его на аналой у окна. Наводит, прицеливается.)
Старуха (тихо). Василий! Да что же это такое?
Мужик. Сошествие пресвятого пулемета с небес на землю. Терпи, баба, сейчас стрельба будет.