Школа - Часть 3. Фронт - Глава 12

Тут Сухарев разразился тремя очередями бесприцельной брани; крючконосый Галда, путая русские слова с чешскими, замахал руками, а я вышел.

Мне было стыдно за то, что я соврал Шебалову. "Шебалов, – думал я, – командир. Он не спит ночами, ему трудно. А мы... мы вон как относимся к своему делу. Зачем я соврал ему, что наша разведка была в Выселках? Вот и телефонистов из соседнего полка подвели. Хорошо еще, что никого не убило. А ведь это уж нечестно, нечестно перед революцией и перед товарищами".

Пробовал было я оправдаться перед собой тем, что Федя – начальник и это он приказал переменить маршрут, но тотчас же поймал себя на этом и обозлился: "А водку пить тоже начальник приказал? А старшего командира обманывать тоже начальник заставил?"

Из окна высунулась растрепанная Федина голова, и он крикнул негромко:

– Бориска!

Я сделал вид, что не слышал.

– Борька! – примирительно повторил Федя. – Брось кобениться. Иди оладьи есть. Иди... У меня до тебя дело... Жри! – как ни в чем не бывало сказал Федя, подвигая ко мне сковородку, и с беспокойством заглянул мне в лицо. – Тебя зачем Шебалов звал?

– Про Выселки спрашивал, – прямо ответил я. – Не были вы, говорит, там вовсе!

– Ну, а ты?

Тут Федя заерзал так, точно его вместе с оладьями посадили на горячую сковородку.

– Что я? Надо было сознаться. Тебя только, дурака, пожалел.

– Но-но... ты не очень-то, – заносчиво завел было Федя, но, вспомнив, что он еще не все выпытал у меня, подвинулся и спросил с тревожным любопытством: – А еще что он говорил?

– Еще говорил, что трусы вы и шкурники, – нагло уставившись на Федю, соврал я. – "Побоялись, – говорит, – на Выселки сунуться да отсиделись где-то в логу. Я, – говорит, – давно замечаю, что у разведчиков слабить стало".

– Врешь! – разозлился Федя. – Он этого не говорил.

– Поди спроси, – злорадно продолжал я. – "Лучше, – говорит, – вперед пехоту на такие дела посылать, а то разведчики только и горазды, что погреба со сметаной разведывать".

– Вре-ешь! – совсем взбеленился Федя. – Он, должно быть, сказал: "Байбаки, от рук отбились, порядку ни черта не признают", а про то, что с разведчиками слабо стало, он ничего не говорил.

– Ну и не говорил, – согласился я, довольный тем, что довел Федьку до бешенства. – Хоть и не говорил, а хорошо, что ли, на самом деле? Товарищи надеются на нас, а мы вот что. Соседний полк из-за тебя в обман ввели. Как на нас теперь другие смотреть будут? "Шкурники, – скажут, – и нет им никакой веры. Сообщили, что нет на Выселках белых, а телефонисты пошли провод разматывать – их оттуда стеганули".

– Кто стеганул? – удивился Федя.

– Кто? Известно, белые.

Федя смутился. Он ничего еще не знал про телефонистов, попавших из-за него в беду, и, очевидно, это больно задело его. Он молча ушел в соседнюю комнату. И по тому, что Федя, сняв свой хриплый баян, заиграл печальный вальс "На сопках Маньчжурии", я понял, что у Феди дурное настроение.

Вскоре он резко оборвал игру и, нацепив свою обитую серебром кавказскую шашку, вышел из хаты.

Минут через пятнадцать он появился под окном.

– Вылетай к коню! – хмуро приказал он через стекло.

– Ты где был?

– У Шебалова. Вылетай живей!

Немного спустя наша разведка легкой рысцой протрусила мимо полевого караула по слегка подмерзшей, корявой дороге.