Через три дня, не доезжая немного до станции Шахтной, отряд спешно выгрузился.
Примчался откуда-то молодой парнишка-кавалерист, сунул Шебалову пакет и сказал, улыбаясь, точно сообщая какую-то приятную новость:
– А вчера уйму наших немцы у Краюшкова положили. Беда прямо, какая жара была!
Отряду была дана задача: минуя разбросанные по деревенькам части противника, зайти в тыл и связаться с действующим отрядом донецких шахтеров Бегичева.
– А что же связаться? – недовольно проговорил Шебалов, тыкая пальцем в карту. – Где я тот отряд искать буду? Накося, написали: между Олешкином и Сосновкой! Ты мне точно место дай, а то "связаться" да еще "между"...
Тут Шебалов выругал штабных начальников, которые ни черта не смыслят в деле, а только горазды приказы писать, и велел скликать ротных командиров. Однако, несмотря на ругань по адресу штабников, Шебалов был доволен тем, что получил самостоятельную задачу и не был подчинен какому-нибудь другому, более многочисленному отряду.
Командиров было трое: бритый и спокойный чех Галда, хмурый унтер Сухарев и двадцатитрехлетний весельчак, гармонист и плясун, бывший пастух Федя Сырцов.
Все они расположились на полянке вокруг карты, посреди плотного кольца обступивших красноармейцев.
– Ну, – сказал Шебалов, приподнимая бумагу. – Согласно, значит, полученному мною приказу, приходится идти нам в неприятельский тыл, чтобы действовать вблизи отряда Бегичева, и должны мы выступить сегодня в ночь, минуя и не задевая встречных неприятельских отрядов. Понятно вам это?
– Ну, уж и не задевая? Как же это можно, чтобы не задевая? – с хитроватой наивностью спросил Федя Сырцов.
– А так и не задевая, – настороженно повернув голову, ответил Шебалов и показал Феде кулак. – Я тебя, черта, знаю... Я тебе задену! Ты у меня смотри, чтоб без фокусов... Значит, в ночь выступаем, – продолжал он. – Подвод никаких, пулемет и патроны на вьюки, чтобы ни шуму, ни грому. Ежели деревенька какая на пути – обходить осторожно, а не рваться до нее, как голодные собаки до падали. Это тебя, Федор, особенно касается... У тебя твои байбаки, ежели хутор хоть в стороне заметят, все им нипочем, так и прут на сметану.
– У мине тоже прут, – сознался чех Галда. – У мине прошлый рас расфедчики катку с сирой теста приносиль. Я им говориль: "Защем притащиль сирой?", а они мине говориль: "На огонь пекать будем..."
Все рассмеялись, и даже Шебалов улыбнулся.
– Это за Дебальцевом еще, – засмеялся рядом со мной Васька Шмаков. – Это он про нас жалуется. Мы в разведку ходили, к казаку попали; богатый казак. Как нас из его халупы стеганули из винтовок, ну, да только все равно мы доперли до хутора, смотрим, а там никого уже. Печь топится, квашня на столе. Мы запалили хутор, квашню с собою забрали; потом вечером на кострах запекли. Вкусное тесто, сдобное... чистый кулич.
– Сожгли хутор? – переспросил я. – Разве можно хутор сжигать?
– Дочиста, – хладнокровно ответил Васька. – Как же нельзя, раз из него по нас хозяева стрельбу открыли? Они, казаки, вредные. Он богатый, ему што – новый строить начнет, чем гайдамачничать.
– А ежели еще больше обозлится и еще больше за это красных ненавидеть будет?
– Больше не будет, – серьезно ответил Васька. – Который богатый, тому больше ненавидеть уже некуда! У нас Петьку Кокшина поймали, так прежде, чем погубить, три дня плетьми тиранили. А ты говоришь – больше... Куда же еще больше-то?