Школа - Часть 3. Фронт - Глава 4

Перед ночным походом ребята варили в котелках кашу с салом, пекли на углях картошку, валялись на траве, чистили винтовки и отдыхали. В повозке у ротного Сухарева я увидел лишнюю старую шинель. Подол ее был прожжен, но шинель была еще крепкая и годная к носке. Я попросил ее у Сухарева.

– На што она тебе? – спросил он грубовато. – У тебя ж свое пальто, да еще драповое, мне шинелька самому нужна. Я из нее себе штаны сошью.

– А ты сшей из моего, – предложил я, – честное слово... А то все ребята в шинелях, а я черный, как ворона.

– Ну-у! – Тут Сухарев с удивлением посмотрел на меня. Его мужиковатое топорное лицо расплылось в недоверчивую улыбку. – Сменяешь? Конешно, – быстро заговорил он. – И на самом деле, какой же ты солдат в пальте? И виду никакого вовсе. Шинелька, не смотри, что прожжена немного, ее обкоротить можно. А я тебе в придачу серую папаху дам, у меня осталась лишняя.

Мы обменялись с ним, оба довольные своей сделкой. Когда я в форме заправского красноармейца, с закинутой за плечо винтовкой отходил от него, он сказал подошедшему Ваське:

– Обязательно, как будет случай, бабе отошлю. Ему на што оно! Стукнет пуля – вот тебе и все пальто спортила, а дома баба куда как рада будет!

Ночью с первого же попавшегося хутора Федя Сырцов добыл двух проводников. Двух, для того чтобы не попал отряд на чужую, вражью дорогу. Проводников разделили порознь, и когда на перекрестках один показывал, что надо брать влево, то спрашивали другого, и только в том случае, если направления сходились, сворачивали по указанному пути.

Шли сначала лесом по два, поминутно натыкаясь на передних. Федя Сырцов еще заранее приказал обернуть копыта лошадей портянками. К рассвету свернули с дороги в рощу. Выбрались на поляну и решили отдыхать: дальше при свете двигаться было опасно. Возле дороги, в гуще малинника, оставили секрет, а к полудню западный ветер донес густые раскаты артиллерийской перестрелки.

Мимо прошел озабоченный Шебалов. Рядом упругой, крепкой походкой шагал Федя и быстро говорил что-то командиру. Остановились возле Сухарева.

До меня долетели слова:

– Разведка по оврагу.

– Конных?

– Конных нельзя, заметно слишком. Пошли трех своих, Сухарев.

– Чубук, – негромко, как бы спрашивая, сказал Шебалов, – ты за старшего пойдешь. С собой Шмакова возьми и еще выбери кого-нибудь понадежнее.

– Возьми меня, Чубук, – тихо попросил я. – Я буду очень надежным.

– Возьми Симку Горшкова, – предложил Сухарев.

– Меня, Чубук, – зашептал я опять, – возьми меня... Я буду самый надежный.

– Угу, – сказал Чубук и мотнул головой.

Я вскочил, едва не завизжав, потому что сам не верил в то, что меня возьмут на такое серьезное дело. Пристегнув подсумок и вскинув винтовку на плечо, остановился, смущенный пристальным, недоверчивым взглядом Сухарева.

– Зачем его берешь? – спросил он Чубука. – Он тебе все дело испортить может – возьми Симку.

– Симку? – переспросил, как бы раздумывая, Чубук и, чиркая спичкой, закурил.

"Дурак! – бледнея от обиды и ненависти к Сухареву, прошептал я про себя. – Как он может при всех так отзываться обо мне? А не возьмут, так я нарочно сам проберусь... Нарочно до самой деревни, все разузнаю и вернусь. Пусть тогда Сухарев сдохнет от досады!"

Чубук закурил, хлопнул затвором, вложил в магазин четыре патрона, пятый дослал в ствол и, поставив на предохранитель, сказал равнодушно, точно не чувствуя, как важно для меня его решение: