Консуэло - Глава 28, страница 142
Громкое, ненавистное имя главы таборитов – сектантов, которые во время Гуситских войн превосходили своей энергией, храбростью и жестокостью всех остальных реформатов, поразило, как удар грома, обоих священников. Капеллан даже осенил себя крестным знамением, а тетушка, сидевшая рядом с Альбертом, невольно отодвинулась от него.
"Боже милостивый! – воскликнула она. – Да о чем и о ком говорит этот мальчик? Не слушайте его, господин аббат! Нет, никогда, никогда наша семья не имела ничего общего с тем окаянным, гнусное имя которого он только что произнес".
"Говорите за себя, тетушка, – решительно возразил Альберт. – Вы – Рудольштадт в душе, хотя в действительности происходите от Подебрадов. Но в моих жилах течет на несколько капель больше чешской крови и на несколько капель меньше крови иностранной. В родословном древе моей матери не было ни саксонцев, ни баварцев, ни пруссаков; она была чистой славянской расы. Вы, тетушка, по-видимому, не интересуетесь благородным происхождением, на которое не можете претендовать, а я, дорожа своим личным славным происхождением, могу сообщить вам, если вы не знаете, и напомнить вам, если вы забыли, что у Яна Жижки была дочь, которая вышла замуж за графа Прахалица, и что мать моя, будучи сама Прахалиц, – потомок по прямой женской линии Яна Жижки так точно, как вы, тетушка, – потомок Рудольштадтов".
"Это бред, это заблуждение, Альберт..."
"Нет, дорогая тетушка, это вам может подтвердить господин капеллан, человек правдивый, богобоязненный; у него в руках были дворянские грамоты, удостоверяющие это".
"У меня?" – вскричал капеллан, бледный как мертвец.
"Вы можете в этом сознаться, не краснея перед господином аббатом, – с горькой иронией ответил Альберт. – Вы только исполнили свой долг католического священника и австрийского подданного, когда сожгли эти документы на следующий день после смерти моей матери".
"Моя совесть повелела мне тогда сжечь их, но свидетелем этого был один Господь, – проговорил капеллан, еще больше бледнея. – Граф Альберт, скажите, кто мог вам это открыть?"
"Я уже сказал вам, господин капеллан: голос, говорящий громче, чем голос священника".
"Что это за голос, Альберт?" – спросила я, сильно заинтересованная.
"Голос, говорящий во время сна", – ответил Альберт.
"Но это ничего не объясняет, сын мой", – сказал граф Христиан задумчиво и грустно.
"Голос крови, отец мой!" – ответил Альберт тоном, заставившим всех нас вздрогнуть.
"О боже мой! – воскликнул дядя, молитвенно сложив руки. – Опять те же сны, опять та же игра больного воображения, которые когда-то так терзали его бедную мать. – И, наклонившись к тетушке, он тихо прибавил: – Должно быть, во время своей болезни она обо всем этом говорила при ребенке, и, очевидно, это запечатлелось в его детском мозгу".
"Это невозможно, братец, – ответила канонисса, – Альберту не было и трех лет, когда он потерял мать".
"Вероятнее всего, – вполголоса заговорил капеллан, – что в доме могло сохраниться что-нибудь из тех проклятых еретических писаний, полных лжи и безбожия, которые она хранила в силу семейных традиций. Тем не менее перед смертью у нее хватило нравственных сил пожертвовать ими".