Консуэло - Глава 2, страница 6
Между тем красивый молодой синьор, протянувший Консуэло кропило со святой водой, продолжал стоять у кропильницы, пока все ученицы одна за другой не прошли мимо него. Он разглядывал всех с большим вниманием, и когда самая красивая из них, Клоринда, приблизилась к нему, он решил подать ей святой воды и омочил пальцы, чтобы иметь удовольствие прикоснуться к ее пальчикам. Молодая девушка, покраснев от чувства удовлетворенного тщеславия, ушла, бросив ему стыдливо-смелый взгляд, отнюдь не выражавший ни гордости, ни целомудрия.
Как только ученицы скрылись за оградой монастыря, учтивый патриций вернулся на середину церкви и, приблизившись к профессору, медленно спускавшемуся с хоров, воскликнул:
– Клянусь Бахусом, дорогой маэстро, вы мне скажете, которая из ваших учениц только что пела "Salve, Regina"!
– А зачем вам это знать, граф Дзустиньяни? – спросил профессор, выходя вместе с ним из церкви.
– Для того, чтобы вас поздравить, – ответил молодой патриций. – Я давно уже слежу не только за вашими вечерними церковными службами, но и за вашими занятиями с ученицами, – вы ведь знаете, какой я любитель церковной музыки. И уверяю вас, я впервые слышу Перголезе в таком совершенном исполнении, а что касается голоса, то это самый прекрасный, какой мне довелось слышать в моей жизни.
– Клянусь богом, это так, – проговорил профессор с самодовольной важностью, наслаждаясь в то же время большой понюшкой табаку.
– Скажите же мне имя неземного существа, которое привело меня в такой восторг, – настаивал граф. – Вы строги к себе, никогда не бываете довольны, но надо же признаться, что свою школу вы сделали одной из лучших в Италии: ваши хоры превосходны, и ваши солистки очень хороши. Однако музыка, которую вы даете исполнять своим ученицам, такая возвышенная, такая строгая, что редко кто из них может передать все ее красоты...
– Они не могут передать эти красоты так, чтоб их почувствовали другие, раз сами их не чувствуют, – с грустью промолвил профессор. – В свежих, звучных, сильных голосах, слава богу, недостатка у нас нет, а вот что касается до музыкальных натур – увы, они так редки, так несовершенны...
– Ну, во всяком случае, одна у вас есть, и притом изумительно одаренная, – возразил граф. – Великолепный голос! Сколько чувства, какое умение! Да назовите же мне ее наконец!
– А ведь, правда, она доставила вам удовольствие? – спросил профессор, избегая ответа.
– Она растрогала меня, довела до слез... И при помощи таких простых средств, так натурально, что вначале я даже не мог понять, в чем дело. Но потом, о мой дорогой учитель, я вспомнил все то, что вы так часто повторяли, преподавая мне ваше божественное искусство, и впервые постиг, насколько вы были правы.
– А что же такое я вам говорил? – торжествующе спросил маэстро.
– Вы говорили мне, что великое, истинное и прекрасное в искусстве это простота, – ответил граф.
– Я упоминал вам также о блеске, изысканности и изощренности и говорил, что нередко приходится аплодировать этим качествам и восхищаться ими.
– Конечно; однако вы прибавляли, что эти второстепенные качества отделяет от истинной гениальности целая пропасть. Так вот, дорогой учитель, ваша певица – одна по ту сторону пропасти, а все остальные – по эту.
– Это правда и хорошо сказано, – потирая от удовольствия руки, заметил профессор.
– Ну, а ее имя? – настаивал граф.
– Чье имя? – лукаво переспросил профессор.