Шагреневая кожа - Глава 2. Женщина без сердца, страница 100
– Хотите быть герцогиней? – спросил я в некоем припадке неистовства, который ее жест возбудил в моем сердце. – Вы помешаны на титулах и почестях? Что ж, позвольте мне только любить вас, прикажите моему перу говорить только о вас, моему голосу звучать только для вас, будьте тайной пружиной моей жизни, будьте моей звездой! Затем, не выходите ни за кого, кроме министра, пэра Франции, герцога. Я буду всем, чем вы только пожелаете!
– Вы не зря потратили время у своего стряпчего, – сказала она улыбаясь: – ваши речи полны жара.
– У тебя только настоящее, а у меня будущее! – вскричал я. – Я теряю только женщину, а ты имя и семью. Время чревато моей местью: тебе оно принесет безобразие и смерть в одиночестве, а мне – славу!
– Спасибо за финал вашей речи! – сказала она, удерживаясь от зевка, и всем своим существом выражая желание избавиться от меня.
Эти слова принудили меня замолчать. Я бросил на нее взгляд, полный ненависти, и убежал.
Надо было забыть Федору, излечиться от безумия, вернуться к трудолюбивому уединению или умереть. Я взвалил на себя непомерный труд: я хотел окончить свои сочинения. Полмесяца я не спускался со своего чердака и все ночи проводил в безрадостных занятиях. Несмотря на бодрость и на вдохновение, почерпнутое у отчаяния, я работал с трудом и неровно. Муза бежала. Я не мог прогнать блестящего и насмешливого призрака Федоры. Каждая моя мысль порождала другую, болезненную мысль, какое-то неведомое желание, ужасное, как упрек совести. Я подражал фиваидским анахоретам. Я не молился, как они, но, как они, жил в пустыне и, вместо того чтобы рыть скалы, рылся в своей душе. Я готов был затянуть чресла усеянным гвоздями поясом, чтобы физической болью побороть боль нравственную.
Однажды вечером Полина вошла в мою комнату.
– Вы убиваете себя, – умоляющим голосом сказала она, – вам необходимо пройтись; ступайте, повидайтесь с друзьями...
– Ах, Полина, ваше предсказание сбылось, Федора убивает меня, я хочу умереть. Жизнь мне несносна
– Разве больше нет женщин на свете? – улыбаясь, сказала она – К чему наполнять бесконечными мучениями жизнь, которая так коротка?
Тупо поглядел я на Полину. Она удалилась. Я не заметил ее ухода; я слышал ее голос, не понимая смысла ее слов. Вскоре мне пришлось отнести рукопись мемуаров к литературному предпринимателю. Весь во власти своего увлечения, я не знал, как смог прожить без денег; я знал только, что причитавшихся мне четырехсот пятидесяти франков хватит на уплату долгов. Поэтому я отправился за гонораром и повстречал Растиньяка, который нашел, что я изменился и похудел.
– Из какой ты вышел больницы? – спросил он.
– Эта женщина убивает меня, – отвечал я. – Я не могу ни презирать ее, ни забыть.
– Лучше было бы убить ее: ты, быть может, больше и не вспоминал бы о ней, – смеясь вскричал он.
– Я очень об этом подумывал, – отвечал я. – Но если я порой и освежаю свою душу мыслью о преступлении, насилии или убийстве, или об обоих вместе, то все же не чувствую себя в силах выполнить это на деле. Графиня удивительное чудище, она вымолит пощаду, и не всякому, кто хочет, дано быть Отелло.
– Она такова же, как все женщины, которыми мы не можем обладать, – сказал, прервав меня, Растиньяк.