Шагреневая кожа - Глава 2. Женщина без сердца, страница 109

Я всему свету поручал мстить за себя, но не достиг цели. Раскапывая жизнь до илистого слоя, я все более и более чувствовал прелесть взаимной любви, я преследовал ее призраки посреди случайностей своего распутства, посреди оргий. На мое несчастье, я был обманут в лучших своих надеждах; за благодеяние мне заплатили неблагодарностью, за проступки вознаградили тысячью удовольствий. Философия мрачная, но убедительная для распутника! Наконец, Федора передала мне проказу своего тщеславия. Заглядывая в глубь собственной души, я увидел, что она поражена гангреной, что она гниет. Демон оставил след своего когтя на моем челе. Впредь я уже не мог обойтись без постоянных содроганий жизни, ежеминутно подверженной риску, без мерзостных утонченностей роскоши. Будь я миллионером, я продолжал бы играть, распутничать, чревоугодничать. Я не хотел более оставаться наедине с самим собою. Чтобы забыться, мне нужны были куртизанки, мнимые друзья, вино, вкусный стол. Узы, привязывающие человека к семье, были во мне разбиты навсегда. Каторжник, приговоренный к наслаждениям, должен был пройти до конца роковой путь самоубийцы. В течение последних дней моего благосостояния я каждый вечер прибегал к невероятным излишествам; но каждое утро смерть снова толкала меня к жизни. Подобно человеку, обладающему пожизненным доходом, я мог спокойно отнестись к пожару. Наконец, у меня осталась всего двадцатифранковая монета, я вспомнил о счастье Растиньяка и...

– Э, э! – вскричал Рафаэль, вдруг вспомнив о талисмане и вытаскивая его из кармана.

Потому ли, что, утомленный борьбою этого длинного дня, он не мог управлять своим умом в волнах вина и пунша, потому ли, что, приведенный в отчаяние картиной своей жизни, он незаметно был опьянен потоком собственных слов, но Рафаэль воодушевился и пришел в возбужденное состояние, как человек, окончательно лишенный рассудка.

– К чорту смерть! – вскричал он, потрясая кожей. – Теперь я хочу жить! Я богат, я обладаю всеми добродетелями. Ничто не устоит передо мной. Кто не станет добрым, раз он всесилен? Эй, эй, оге! Я мечтал о двухстах тысячах ливров дохода, и они у меня будут. Приветствуйте меня, свиньи, валяющиеся на коврах, как на навозе! Вы принадлежите мне. Дивная собственность! Я богат, я могу вас всех купить, даже того депутата, что храпит. Ну, благословляй же меня, сволочь высшего общества! Я – папа!

До этого момента непрерывный бас храпа заглушал восклицания Рафаэля, но тут внезапно их услышали. Большинство спящих проснулось с криком; они увидели, что буян плохо держится на ногах, и целый оркестр ругательств загремел по адресу его шумливого хмеля.

– Молчать! – закричал Рафаэль. – По конурам, собаки! Эмиль, я богач, я подарю тебе гаванских сигар.

– Понимаю, – отвечал поэт. – Федора или смерть! Продолжай! Эта сладчайшая Федора надула тебя. Все женщины – дочери Евы. В твоей истории нет ничего драматического.

– А, ты спал, притворщик!

– Нет, Феодора или смерть... я слышу.

– Проснись! – вскричал Рафаэль, ударяя Эмиля Шагреневой Кожей, точно хотел извлечь из нее электрический ток.

– Ах ты! – сказал Эмиль, вставая и беря Рафаэля в обхват. – Вспомни, дружок, что ты в обществе женщин дурного поведения.

– Я миллионер!

– Если и не миллионер, то во всяком случае пьян.

– Я пьян от власти. Я могу тебя убить! Молчать! Я Нерон, я Навуходоносор!

– Послушай, Рафаэль, мы в скверной компании, и тебе следовало бы помолчать из уважения к самому себе.