Шагреневая кожа - Глава 2. Женщина без сердца, страница 110

– Моя жизнь была слишком долгим молчанием. Теперь я отомщу всему миру. Я не стану забавляться расточением презренных экю, я буду подражать нашей эпохе, олицетворю ее в сжатом виде, пожирая человеческие жизни и умы и души. Вот это уж не дешевая роскошь; это расточительность чумы. Я стану бороться с желтой, голубой и зеленой лихорадкой, с целыми армиями, с эшафотами. Я могу обладать Федорой. Но нет, я не хочу Федоры; это моя болезнь, я умираю от Федоры! Я хочу забыть Федору.

– Если ты не перестанешь кричать, я перетащу тебя в столовую.

– Видишь ты эту Кожу? Это завещание Соломона. Он принадлежит мне, этот царек Соломон – школярская швабра. Аравия – моя, вдобавок и Аравия Каменистая. Вселенная! – она – моя. Захочу, ты будешь моим. Эй, берегись, чтоб я не захотел! Я могу купить всю твою стихотворную лавочку, и ты станешь моим лакеем. Ты будешь строчить для меня куплеты, линовать бумагу. Лакей! Лакей – это значит: здоровый человек, потому что он ни о чем не думает.

При этих словах Эмиль унес Рафаэля в столовую.

– Ну, да, друг мой, – сказал он ему, – я твоей лакей. Ты будешь главным редактором газеты; молчи же! – будь приличен из уважения ко мне! Ты меня любишь?..

– Люблю ли я тебя?.. Ты будешь курить гаванские сигары благодаря этой Коже. Всюду Кожа, друг мой; всемогущая Кожа! Отличное средство; могу вылечивать от мозолей. Есть у тебя мозоли? Я тебе их сниму.

– Никогда я не видал тебя таким дураком.

– Дураком, дружок? Нет! Эта Кожа сжимается, когда я чего-нибудь хочу... это антифраза. Брамин, – потому что тут замешался брамин! – ну, так брамин был шутником, потому что желания, видишь ли, должны растягивать...

– Ну, ладно, согласен.

– Говорю тебе...

– Да, все это правда, я с тобой согласен. Желание растягивает...

– Говорю тебе, Кожа!

– Да.

– Ты мне не веришь. Я тебя знаю, дружок; ты лжешь, как новый король.

– Да разве я могу уразуметь твои пьяные бредни?

– Держу пари; могу тебе доказать. Снимем мерку!

– Ах, он не угомонится, – вскричал Эмиль, видя, что Рафаэль рыщет по столовой.

С обезьяньей ловкостью, порожденной тем странным прозрением, которое порою появляется у пьяниц в противовес притупленному хмелем мышлению, Валантен ухитрился разыскать чернильницу и салфетку, не переставая твердить:

– Снимем мерку! Снимем мерку!

– Ну ладно, снимем мерку, – отвечал Эмиль.

Друзья разостлали салфетку и разложили на ней Шагреневую Кожу. У Эмиля рука оказалась тверже, чем у Рафаэля, и он очертил чернилами края талисмана, в то время как тот говорил:

– Я ведь желал двухсот тысяч дохода, не так ли? Ну, когда я их получу, ты увидишь, что шагрень станет меньше.

– Ладно, а теперь спи. Хочешь, я уложу тебя на канапе?.. Тебе удобно?

– Да, питомец муз. Ты будешь меня забавлять, отгонять мух от моей особы. Кто нам друг в беде, тот имеет право быть нашим другом, когда мы у власти. А потому я подарю тебе га... ван... ских сиг...

– Ну, переспи свое золото, миллионер.

– А ты свои статьи. Спокойной ночи. Пожелай же спокойной ночи Навуходоносору. Любовь!.. Дай вина!.. Франция... слава и богатство... богатст...

Вскоре друзья присоединили свой храп к музыке, раздававшейся из гостиных. Бесполезный концерт. Свечи гасли одна за другой; лопались хрустальные розетки. Ночь закутала в креп эту продолжительную оргию, в которой рассказ Рафаэля был как бы оргией слов, слов без мыслей и мыслей, для которых часто нехватало выражений.