Шагреневая кожа - Глава 2. Женщина без сердца, страница 112

Несмотря на свою привычку к пороку, многие из этих девушек вспомнили былые пробуждения, когда, невинные и чистые, они глядели сквозь деревенские ставни, обвитые каприфолием и шиповником, на светлый пейзаж, оживленный веселым звоном жаворонка, туманно освещенный проблеском зари и украшенный фантазиями росы. Другим рисовался завтрак в кругу семьи, стол, за которым невинно смеялся отец и дети, где все дышало невыразимой прелестью И где яства были так же незатейливы, как сердца. Художник задумывался о своей мирной мастерской, о своей целомудренной статуе и хорошенькой натурщице, которая ждала его. Молодой человек вспомнил о процессе, от которого зависела участь целой семьи, и о важной сделке, требовавшей его присутствия. Ученый жалел о своем кабинете, куда его призывало благородное произведение. Почти все сокрушались о себе. В это время со смехом появился Эмиль, свежий и розовый, как самый красивый приказчик из модного магазина.

– Вы безобразнее судебных приставов! – вскричал он. – Сегодня вы непригодны ни для какого дела; день пропал, и мой совет – позавтракать.

При этих словах Тайефер вышел, чтоб распорядиться. Женщины вялой походкой побрели, оправляться перед зеркалами. Все встряхнулись. Самые порочные читали нравоучения самым благоразумным. Куртизанки смеялись над теми, кто, повидимому, не находил сил для продолжения этого тяжелого пира. В минуту эти призраки оживились, составили группы, стали задавать друг другу вопросы и улыбаться. Несколько ловких и проворных лакеев принялись расставлять мебель и наводить порядок. Был подан великолепный завтрак. Тогда гости бросились в столовую. Хотя там все и носило неизгладимый отпечаток вчерашних излишеств, но все же был след существования и мысли, как в последних судорогах умирающего. Словно во время масленичного шествия, сатурналия была погребена масками, усталыми от пляски, пьяными от пьянства и пытающимися обвинить наслаждение в бессилии, чтоб не признаться себе в своем собственном. В ту минуту как неустрашимая компания села за стол капиталиста, показалось официозное лицо приятно улыбавшегося Кардо, который вчера предусмотрительно исчез после обеда, дабы окончить оргию в супружеской постели. Казалось, он предугадывал, что имеется некоторое наследство, которое надо посмаковать, разделить, внести в инвентарь, переписать набело, – наследство со множеством деловых актов, чреватое крупным гонораром и столь же сочное, как дрожащее филе, в которое амфитрион только что вонзил нож.

– О, о! Да мы будем завтракать нотариальным порядком! – вскричал де-Кюрси.

– Вы явились как раз во-время, чтоб перенумеровать и скрепить своей подписью все акты чревоугодия, – сказал ему банкир, указывая на стол.

– Может быть, тут дело не о завещании, а о свадебном контракте, – сказал ученый, женившийся впервые за год до этого и притом особенно удачно.

– Ого!

– Ага!

– Минутку внимания, – отвечал Кардо, оглушенный хором плоских шуток, – я явился сюда по серьезному делу. Одному из вас я принес шесть миллионов. (Глубокое молчание.) Позвольте узнать, – сказал он, обращаясь к Рафаэлю, который бесцеремонно протирал в это время глаза салфеткой, – не была ли ваша матушка урожденной О'Флахерти?

– Да, – довольно машинально отвечал Рафаэль, – Варвара-Мария.

– Есть ли у вас метрическое свидетельство г-жи де-Валантен, а также ваше? – спросил Кардо.

– Кажется, есть.